Зеев (Владимир) Жаботинский.
    Пятеро


     OCR: А.Кобринский http://a-kobrinsky.tripod.com/zv/
     Spellcheck: Mark Blau http://www.geocities.com/117419/jabo/jabo.html



ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

     Начало этого  рассказа из быта прежней Одессы относится к самому началу
нашего столетия. Первые годы  века  тогда у нас назывались  "весна" в смысле
общественного и государственного пробуждения, а для моего поколения  совпали
также  с личной весной  в  смысле подлинной  двадцатилетней молодости. И обе
весны, и  тогдашний  облик веселой столицы Черноморья  в акациях  на  крутом
берегу  сплелись у  меня  в  воспоминании с  историей одной семьи,  где было
пятеро детей:  Маруся,  Марко,  Лика,  Сережа,  Торик. Часть  их приключений
прошла у  меня на глазах; остальное, если понадобится, расскажу  по наслышке
или досочиню по догадке. Не ручаюсь за точность  ни в жизнеописаниях героев,
ни в последовательности общих событий, городских или всероссийских,  на фоне
которых  это  все  произошло:  часто  память  изменяет,  а  наводить справки
некогда.  Но в  одном  уверен:  те пятеро мне запомнились не случайно,  и не
потому, что Марусю и Сережу я  очень любил, и  еще больше их легкомысленную,
мудрую,  многострадальную  мать, --  а  потому, что на этой  семье,  как  на
классном примере из учебника, действительно  свела с нами счеты -- и добрые,
и злые -- вся предшествовавшая эпоха еврейского обрусения. Эту сторону дела,
я  уверен, расскажу правдиво, без придирчивости, тем более,  что все это уже
далеко и  все  давно стало  грустно-любимым.  "Я сын  моей поры,  мне  в ней
понятно добро и зло, я знаю блеск и тлю: я сын ее, и в ней  люблю все пятна,
весь яд ее люблю"



I. ЮНОСТЬ




     В  первый раз  я  увидел г-жу  Мильгром  и ее  старшую дочь  на  первом
представлении "Моны  Ванны" в городском  театре. Они  сидели в ложе  бенуара
неподалеку от моего кресла; в  ложе было еще трое,  но из другой семьи. Я их
заметил  по причине  и  лестной, и  очень  нелестной  для  моего  самолюбия.
Началось с  того,  что  сидевший  рядом  со мною  молодой коллега по газете,
бытописатель  босяков  и порта, сказал  мне под шум  наполнявшегося зала: --
Посмотри вправо, на ту рыжую евреечку в третьей ложе: как котенок  в  муфте!
--  Ему   иногда   прекрасно  удавались  сравнения:  барышня  в  самом  деле
выглядывала из своей пушистой ярко-красной прически, как кошечка из мехового
кольца на  конфетной коробке. В то же время  я  увидел,  что  дама  показала
девушке на меня и  что то сказала, видно мою газетную кличку, а дочь сделала
большие глаза, недоверчиво пожала плечами и ответила (я это ясно видел по ее
губам): -- Неужели? не может быть!
     Во  втором  антракте   я  пошел  на  галерку  повидаться  с  приятелями
студентами. Важный институт была в  нашем городском театре галерка:  царство
студентов; боковые  сиденья, кажется, чуть  ли  не только  им  и выдавались.
Поэтому   всегда   там  особо  дежурил   околоточный   надзиратель,   всегда
какой-нибудь  благообразный  богатырь  с  двумя  бородами на  груди,  как  у
генерала, и  в  резерве  у него  имелись  городовые. Когда студенты  буянили
(например, когда старый Фигнер  пустил петуха на высокой ноте в "Гугенотах",
и  ему по этому поводу кстати еще припомнили небратское отношение к  сестре,
сидевшей  в Шлиссельбурге), -- появлялись городовые и  выводили студентов за
локти, а надзиратель шагал позади и почтительно приговаривал:  Пожалуйте, г.
студент, как же так можно...
     В этот  вечер никто не буянил. Газеты уже  две  недели готовили народ к
постановке "Моны  Ванны"; не помню как, но несомненно вложили и  в эту пьесу
некий революционный смысл (тогда выражались "освободительный"; все в те годы
преломлялось,  за  или  против, чрез  освободительную призму, даже пискливый
срыв голоса у тенора, именовавшегося солистом его величества). Представление
оправдало все ожидания. Героиню играла актриса,  в которую все мы тогда были
просто влюблены: половина  барышень  в  городе  подражали ее ласково-унылому
голосу  и  подавали  знакомым руку  не сгибая, ладонью вниз, как она. "Фойе"
галерки,  обычно  в  антрактах  похожее  на  аллею  бульвара,  где  тянулись
параллельно одна  другой две тесные реки гуляющих, теперь  напоминало форум:
всюду кучки,  и в каждой кучке спор  об одном  и том же -- мыслимая ли вещь,
чтобы Принцивалле просидел  с Моной Ванной, в таком наряде, целую ночь  и не
протянул к ней даже руки?
     Об этом шумели студенты и в той группе,  где  я нашел  своих приятелей;
сквозь их  весьма повышенные тоны я слышал, что и в соседней толпе, особенно
многолюдной, кипятились о том же.  Вдруг я заметил, что в центре там  стояла
та рыжая барышня.  На  вид ей  было  лет  девятнадцать. Она была  невысокого
роста, но сложена прекрасно по сдобному вкусу того полнокровного времени; на
ней  был, конечно, тесный  корсет с талией  и боками, но,  по-видимому,  без
"чашек",  что  в среднем  кругу,  как  мне  говорили,  считалось  новшеством
нескромным; и рукава буфами  не  доходили  даже  до  локтей, и хотя воротник
платья по-монашески подпирал ей горло,  под воротничком спереди все-таки был
вырез вершка  в полтора,  тоже по  тогдашнему дерзость.  В довершение  этого
внешнего впечатления, до меня донеслись такие отрывки разговора:
     -- Но мыслимо ли, -- горячился студент, -- чтобы Принцивалле...