Жан Жене.
    Богоматерь цветов


     Jean Genet "Notre-Dame des Fleurs" (1942)
     Перевод: Елена Гришина, Сергей Табашкин
     М.: Журнал "Азазель", издательство "Эргон", 1993
     OCR, spellcheck: Alexandr V. Rudenko (22 липня 2001 р.) avrud@mail.ru


     Без Мориса Пилоржа,
     чья смерть навсегда
     отравила мою жизнь, я
     бы никогда не написал
     эту книгу.
     Она посвящается его
     памяти.
     Ж.Ж.

     Вейдманн  появился в пятичасовом выпуске: голова в белых бинтах, словно
монахиня или раненый летчик, упавший на поле ржи сентябрьским  днем, похожим
на  тот,  когда возвещено было  имя  Нотр-Дам-де-Флер  [1].  Изображение его
прекрасного  лица,  размноженное  газетами,  обрушилось  на Париж и  на  всю
Францию, на самые отдаленные  деревушки, на хижины и на  замки; и  буржуа  с
тоской  осознали,  что  в  их  повседневную  жизнь проникли  обольстительные
убийцы: тайком  они прокрались в их сны и собираются их нарушить, прокрались
по  черной  лестнице;  а  она, их  сообщница,  даже  не скрипнула.  Под  его
портретом сияли его  преступления: убийство No 1, убийство No 2, убийство No
3, и  так  -  до шести, они  говорили о  его тайном величии и  предсказывали
будущую славу.
     Чуть раньше негр по имени Солнечный Ангел убил свою любовницу.
     Чуть позже рядовой Морис  Пилорж  прикончил своего любовника  Эскудеро,
чтобы  украсть у него всего-то тысячу  франков; потом, в день двадцатилетия,
ему  отрубили голову;  помните, он  тогда украдкой сделал  нос  разъяренному
палачу.
     Наконец, лейтенант с военного корабля,  совсем мальчишка, предал только
ради того, чтобы предать, и его расстреляли.
     В честь их преступлений я и пишу свою книгу.

     То, как  чудесно  распускались эти прекрасные и мрачные цветы, мне было
дано  узнать  не  сразу:  об одном  я  прочел на  обрывке  газеты, о  другом
мимоходом  обмолвился мой  адвокат,  третий  был  рассказан,  почти  пропет,
арестантами, -  их  пение, кажущееся  фантастическим, заупокойным (словно De
Profundis),  как  жалобные  песни, которые они поют по  вечерам,  пронизывая
камеры, доходит  до меня прерывистым, искаженным,  исполненным  отчаяния.  В
конце фраз голос срывается,  и это придает ему такую сладость, что, кажется,
ему вторят сами ангелы, и оттого я испытываю ужас: ангелы  внушают мне ужас,
когда я представляю их - ни духа, ни плоти, белые, невесомые и пугающие, как
полупрозрачные фигуры призраков.
     Эти убийцы,  теперь уже мертвые, тем не менее приходят ко мне, и всякий
раз, когда  одна  из этих скорбных звезд  падает в  моей  камере, сердце мое
бьется, сердце колотится,  его стук - точно барабанная дробь,  возвещающая о
сдаче города. За этим следует  возбуждение,  подобное тому, которое скрутило
меня и  оставило  на несколько минут нелепо скрюченным, когда  я услышал гул
пролетающего над тюрьмой немецкого  самолета и разрыв  брошенной  поблизости
бомбы. На мгновение я увидел одинокого ребенка,  несущегося в своей железной
птице, смеясь и сея  смерть. Ради него  одного  все это  неистовство сирен и
колоколов, 101 орудийный залп  на площади  Дофин, вопли ненависти и  страха.
Все камеры задрожали, затрепетали, обезумев от ужаса, заключенные колотили в
двери, катались по полу, вопили, рыдали, проклинали и молили Бога. Повторяю,
я увидел, или думал, что вижу, восемнадцатилетнего ребенка в самолете, и  со
дна своей 426-й камеры я улыбнулся ему с любовью.
     Я не  знаю,  им ли на  самом  деле принадлежат те лица,  что забрызгали
собой,  словно  жемчужной грязью, стену  моей камеры,  но  не  случайно же я
вырезал из  журналов  именно  эти прекрасные  головы  с пустыми  глазами.  Я
говорю: пустыми, потому что все они светлые и, должно быть, небесно-голубые,
похожие на стальную нить, к которой подвешена  светящаяся прозрачная звезда,
голубые  и пустые,  как окна  недостроенных  домов, сквозь  которые  в  окна
противоположной стены  можно увидеть небо. Как  солдатские казармы, открытые
по утрам всем ветрам, кажутся пустыми и чистыми, хотя на самом деле населены
опасными  самцами,  развалившимися как попало  на  своих  койках. Я  говорю:
пустыми,  но если они закроют  веки,  то их  вид будет  тревожить  меня  еще
больше; как тревожат девушку зарешеченные окна огромной тюрьмы, мимо которой
она  идет;  за  ними спит,  грезит, бранится и брызжет  слюной племя  убийц,
превращающих каждую камеру  в гнездо  шипящих змей, но  вместе с  тем  и  во
что-то вроде исповедальни  с пыльными саржевыми занавесками.  В этих глазах,
на первый взгляд,  нет  ничего  мистического, таинственного, как в некоторых
старинных крепостях - Лионе или Цюрихе, -  но они гипнотизируют меня так же,
как пустые  театры, заброшенные тюрьмы, выключенные механизмы и пустыни, ибо
пустыни сродни крепостям, они закрыты и не сообщаются с бесконечностью. Люди
с такими лицами вызывают у меня ужас, когда я на ощупь пробираюсь между ними
но зато - что за чудесная неожиданность, когда в их лабиринте, за поворотом,
к  которому  приближаюсь с замирающим  сердцем,  я  не нахожу ничего,  кроме
вздыбленной пустоты, осязаемой и надменной, как прикосновение монаршей руки.
Как  я уже сказал, я  не уверен,  что  именно  эти головы  принадлежат  моим
гильотинированным друзьям, но, по явным  признакам, я понял: они, висящие на
стене, гибкие как ремешки хлыста,  и твердые как стеклянный нож, ученые, как
дети,  играющие  в  доктора,  и  свежие,  как  незабудки,  -  избраны  стать
вместилищем  чудовищных душ. Газеты редко доходят до моей камеры, и  с самых
красивых страниц, как  в майских садах,  обычно уже оборваны  самые красивые
цветы  - это  парни-"коты". "Коты"  [2] непреклонные, строгие, с расцветшими
членами, так  что я уже перестаю понимать, лилии  они или члены, или лилии и
члены -  не  совсем они,  до  такой степени, что вечером, стоя на коленях, я
мысленно  обнимаю руками их  ноги:  их твердость поражает меня,  и я начинаю
путать  их,  и  воспоминание, которое  я  отдаю  в  жертву  моим ночам,  это
воспоминание о тебе, лежащем неподвижно,  пока я ласкал тебя;  и только твой
обнаженный  и  подрагивающий   член  врывался  в   мой   рот  с  неожиданным
остервенением  бродяги, пронзающего шляпной булавкой чернильную каплю у себя
на  груди. Ты  не шевелился,  не  спал,  не  грезил, ты был  где-то  далеко,
неподвижный  и  бледный, застывший,  напряженно  вытянувшийся  на  плоскости
кровати,  как  гроб  на  поверхности  моря,  и   я  не  сомневался  в  нашей
целомудренности, когда чувствовал, как ты несколькими толчками изливаешься в
меня  белой теплотой. Возможно, ты играл в наслаждение. В этот  момент тихий
экстаз  навещал  тебя,  и  вокруг  твоего  блаженствующего  тела   возникало
невероятное  сияние, подобное мантии, из которой высовывались твои голова  и
ноги.