Стефан Цвейг. Жозеф Фуше

---------------------------------------------------------------
     Перевод с немецкого П.Берштейн
     Избранные произведения в двух томах
     Москва 1956
     Материал подготовлен и отредактирован
     Иваном, Владимиром и Надеждой Лущенко (www.chat.ru/~vladmr_l/) ‹ http://www.chat.ru/~vladmr_l/
---------------------------------------------------------------


        ПРЕДИСЛОВИЕ


     Жозефа  Фуше, одного из  могущественнейших людей своего времени, одного
из самых  примечательных людей всех времен,  не  любили современники  и  еще
менее верно судили о нем потомки. Наполеон на острове св. Елены,  Робеспьер,
обращаясь  к  якобинцам,  Карно, Баррас,  Талейран  в  своих  мемуарах,  все
французские  историки - будь то  роялисты, республиканцы  или бонапартисты,-
едва дойдя до его имени, начинали писать желчью. Предатель по натуре, жалкий
интриган,  пресмыкающийся   льстец,   профессиональный  перебежчик,   подлая
полицейская  душонка,  презренный,  безнравственный  человек  -  нет  такого
клеймящего, такого бранного слова, которым  бы  его обошли;  ни Ламартин, ни
Мишле, ни Луи Блан не  делают  серьезной попытки изучить его характер,  или,
вернее, упорное, поразительное отсутствие характера. Подлинные очертания его
облика появляются впервые в  монументальной биографии Луи  Мадлэна  (которой
этот труд, равно и другие исследования,  посвященные  этому вопросу, обязаны
большей  частью  фактического  материала); история  же  совершенно  спокойно
отодвигала   в   задние   ряды  незначительных   статистов  этого  человека,
руководившего  в  эпохи  смены  двух  миров  всеми  партиями  и оказавшегося
единственным  среди  политиков  уцелевшим   в  бурях   тех   лет,  человека,
победившего  в   психологическом  поединке  таких  людей,   как  Наполеон  и
Робеспьер. Иногда его  образ  мелькает в  пьесе  или  оперетке,  посвященных
Наполеону, но  в  большинстве  случаев  он  фигурирует  там,  в  затасканной
схематической маске прожженного министра  полиции, этакого  предтечи Шерлока
Холмса: в плоском  изображении  роль закулисного деятеля всегда превращается
во второстепенную роль.
     Только  один  человек  с  высоты  собственного  величия  увидел  и  все
своеобразное величие этой единственной в своем роде фигуры: то был  Бальзак.
Этот большой и проницательный ум,  видевший не только внешний покров событий
эпохи, но глядевший  и за их кулисы,  прямо признал Фуше  самым интересным в
психологическом  отношении  характером   своего  века.  Бальзак,   привыкший
рассматривать в  своей химии чувств все страсти, как бы они ни назывались  -
героическими  или  низменными,-  как  совершенно  равноценные   элементы,  в
одинаковой  мере интересовавшийся и совершенным преступником вроде Вотрена и
гением   нравственности  вроде  Луи  Ламбера,   не   делал  различия   между
нравственным и безнравственным, но, оценивая человека только по силе воли  и
напряженности  его страсти,  извлек именно этого, самого презренного, самого
презираемого  деятеля революции и империи, из  тени, в  которой тот нарочито
скрывался.  Он   называет  этого  singulier  genie1  единственным
настоящим  министром  Наполеона  и  la  plus  forte  tete  que je  connaisse
2, а  в другом  месте -  "одной из тех личностей,  у которых  под
поверхностью  скрыта такая  глубина, что они остаются  непроницаемыми,  пока
действуют  сами,  и могут быть  поняты только впоследствии".  Это  совсем не
похоже на моралистические презрительные  отзывы историков. И в своем  романе
"Une  tenebreuse  affaire"3  он   посвящает   этому  "сумрачному,
глубокому и  необычному  уму,  который так  мало известен", особую страницу.
"Своеобразная    гениальность,-пишет    он,-столь   ужаснувшая    Наполеона,
обнаружилась у Фуше не сразу. Этот незаметный член Конвента,  один  из самых
выдающихся  и  непонятных  людей  своего времени, сложился  и вырос в  бурях
революции. При Директории он достиг тех вершин, с которых люди глубокого ума
получают возможность предвидеть будущее, основываясь на опыте прошлого;
     затем  вдруг  - подобно  посредственным  актерам, которые  под влиянием
какой-то   внезапно   вспыхнувшей  искры  становятся  гениальными,-  проявил
поразительную изворотливость  во время молниеносного переворота 18  брюмера.
Этот  бледнолицый  человек,  воспитанный  в  духе  монашеской  сдержанности,
посвященный  в  тайны монтаньяров,  к  которым  он  принадлежал,  и в  тайны
роялистов, к  которым в  конце  концов примкнул,  долго и  незаметно  изучал
людей,  их  нравы и  борьбу  интересов на  политической  арене; он проник  в
замыслы Бонапарта, давал ему полезные советы и  ценные  сведения. В то время
ни прежние, ни новые  его коллеги и не подозревали  всей широты его  таланта
чисто административного и в глубоком  смысле слова государственного, так был
велик  его  дар  почти  неправдоподобной  проницательности  и  безошибочного
предвидения".  Так  говорит  Бальзак.  Его  похвалы  впервые  привлекли  мое
внимание к Фуше, и в течение многих лет меня время от времени  занимал образ
человека, которым  восхищался  Бальзак, говоря, что "он имел большую  власть
над людьми, чем  сам Наполеон". Но Фуше как в  жизни, так  и в истории  умел
оставаться на заднем плане: он неохотно позволяет заглянуть себе в глаза и в
карты. Почти всегда  он в  центре  событий,  в  центре партий;  он действует
незримо,  скрытый  под  анонимным покровом  своей должности, как  механизм в
часах; лишь изредка, в смятении событий, на самых крутых поворотах его пути,
удается уловить мимолетный  абрис его лица.  И вот что еще более странно. На
первый  взгляд ни один  из  этих схваченных на лету обликов Фуше не похож на
другой. С некоторым  трудом представляешь себе, что тот же самый  человек, с
той  же  кожей и  с теми же волосами, был  в 1790 году учителем монастырской
школы, а в 1792  году уже реквизировал церковное имущество; в 1793  году был
коммунистом, а пять лет спустя стал миллионером и  через десять лет герцогом
Отрантским. Но чем смелее становился он в своих превращениях, тем интереснее
был  для  меня   характер,   или,  вернее,  бесхарактерность,  этого  самого
совершенного макиавеллиста нового времени,  тем больше увлекала меня вся его
скрытая  на  заднем  плане и окутанная тайной политическая жизнь,  все более
своеобразным,  даже  демоническим являлся  мне  его  образ.  Так  совершенно
неожиданно   для    себя,   побуждаемый   радостью   чисто   психологических
исследований, взялся  я  писать  историю  Жозефа Фуше, надеясь  этим сделать
вклад в еще не  существующую и в то же время совершенно необходимую биологию
дипломатов,  этой  еще  почти  не  исследованной  опаснейшей  духовной  расы
современности.