Стефан Цвейг.
    Смятение чувств, из записок старого человека


   Перевод П. С. Бернштейн
   OCR: anat_cd@pisem.net


   У  них  были  самые  лучшие  побуждения - у  моих  учеников и коллег по
факультету:  вот  он   лежит,  в   роскошном  переплете,   торжественно  мне
преподнесенный,  первый  экземпляр  юбилейного  сборника,  который  филологи
посвятили  мне в шестидесятую  годовщину  моего  рождения и  тридцатую  моей
академической  деятельности. Получилась  настоящая биография;  ни одна самая
мелкая  статья,  ни  одна  произнесенная  мною  речь,  ни  одна  рецензия  в
каком-нибудь  научном  ежегоднике не  ускользнули от  их  библиографического
прилежания: все они  выкопали из бумажной могилы: весь ход моего развития до
последнего  часа  восстановлен,  ступень за  ступенью,  и  сверкает, подобно
хорошо  выметенной  лестнице.  Право же,  было бы  неблагодарностью  с  моей
стороны  не  порадоваться  этой  трогательной  фундаментальности.  Все,  что
казалось мне давно изжитым и  утраченным, снова встает передо мной в строгой
последовательности.  Нет,  я не могу отрицать, что я,  уже старик, смотрю на
этот диплом, поднесенный мне моими учеными слушателями, с той же  гордостью,
с  какой  получал  некогда  из  рук  учителей  первое свидетельство  о своем
прилежании, способностях, любви к науке.
   И все же, когда я перелистал  эти двести прилежно  написанных страниц и
внимательно  вгляделся  в  отражение моего облика, - я  невольно  улыбнулся.
Неужели это была моя жизнь, неужели в самом деле с первого часа до нынешнего
она  тянулась покойными  нитями  какого-то целесообразного  серпантина,  как
представил ее биограф на основании бумажного материала? Я  испытал  такое же
чувство, как недавно, когда впервые услыхал свой голос в граммофоне: сначала
я его совершенно не узнал. Да, это был мой голос, но  такой, каким его знают
другие,  а  не  я сам,  слыша  его  в своей крови,  в самой  глубине  своего
существа.  Так,  посвятив  всю  свою  жизнь  изображению  людей  и  попыткам
установить  содержание их  духовного  мира  на основании  их  творчества,  я
убедился на  собственных переживаниях, каким непроницаемым  в жизни  каждого
человека остается  его настоящее ядро  - творческая клетка,  из  которой все
произрастает.  Мы переживаем мириады  секунд, но только  одна из  них,  одна
единственная, приводит  в  движение весь  наш  внутренний  мир -  та секунда
(Стендаль ее описал),  когда уже насыщенный всеми соками цветок  в мгновение
ока  кристаллизуется,  магическая секунда,  подобная  мгновению  зачатия  и,
подобно  ему,  скрытая  в  теплоте  нашего тела,  - невидимая,  неосязаемая,
неощутимая, - совершенно своеобразно пережитая тайна. Ее  не  учтет  никакая
алгебра  духа,  не предскажет  никакая  алхимия  предчувствия,  и редко  она
открывается нашему чувству.
   Об  этом  тайном источнике развития моей  духовной жизни  эта  книга не
говорит  ни слова: вот  почему я не мог  не улыбнуться. Все в ней  верно, но
самого существенного нет. Она меня описывает,  но она  меня не выражает. Она
только говорит обо мне, но она не выдает меня. Двести имен заключает  в себе
тщательно  составленный  указатель  -  не  хватает  только  одного  -  имени
человека,  от  которого  исходит  творческий   импульс,   человека,  который
определил  мою судьбу и теперь с новой силой  возвращает меня в годы юности.
Здесь сказано обо всех, умолчали только о том, кто дал мне язык, о том, чьим
дыханием жива моя речь. И вот, я ощущаю это умолчание,  как свою вину. Целую
жизнь  я посвятил изображению людей, вызывал образы из тьмы веков, воскрешая
их для чувства моих современников, - и ни разу не вспомнил о живущем во мне.
И теперь, будто  в  дни Гомера, я напою дорогую тень моей кровью,  чтобы она
снова   заговорила  со  мной,   чтобы   она,   стареющая,   посетила   меня,
состарившегося. К лежащим передо мною  листам я присоединю еще одну, скрытую
страницу - исповедь чувства к ученой книге: я расскажу себе самому правду  о
моей юности.
x x x
   Прежде  чем начать,  я еще раз перелистываю  эту книгу,  которая должна
представить  мою жизнь.  И снова улыбка на  моих устах.  Как им добраться до
истинной моей сущности, когда с самого начала они избрали неверный путь! Уже
первый их шаг  неверен! Вот  один из моих благосклонных товарищей по  школе,
ныне,  как  и  я, тайный советник, сочиняет, будто уже  в гимназии  я  питал
неудержимую  склонность к  гуманитарным  наукам, отличавшую меня  от  других
новичков. Плохо помните, господин  тайный советник! Гуманитарные науки  были
для меня тяжелым ярмом, которое я едва выносил со скрежетом зубовным. Видя у
себя  дома,  в  семье  школьного   ректора,  в  маленьком  северо-германском
городишке, как наука служила средством борьбы  за существование, я с детства
возненавидел всякую филологию:  природа, верная  своей неразгаданной  задаче
охранять  творческую силу,  всегда  внушает ребенку ненависть к  склонностям
отца.   Она   противится  спокойному,   пассивному   наследованию,  простому
продолжению  из рода  в  род:  сперва  она  требует борьбы  между  одинаково
созданными  существами  и  только  после тяжелых  и  плодотворных  блужданий
допускает запоздалое  возвращение  на  стезю предков. Мой  отец считал науку
святыней,  - и этого было достаточно для того, чтобы в своем самоутверждении
я почувствовал ее,  как  пустую  игру с  понятиями. Я возненавидел классиков
только  за то, что он считал их образцом. Окруженный книгами, я их презирал;
направляемый отцом исключительно  на умственные  занятия, я  был преисполнен
отвращения  ко всякому  книжному образованию: неудивительно, что я с  трудом
достиг аттестата зрелости и решительно отказывался  от  продолжения  научных
занятий. Я хотел  стать офицером, моряком или инженером: ни к одной из  этих
профессий  я,  в  сущности,  не  чувствовал  призвания.  Только ненависть  к
бумажной  науке  побуждала меня стремиться  к  практической  деятельности  и
отвергнуть  академическую учебу. Но отец,  со  всей  энергией  фанатического
преклонения  перед  университетом,  настаивал на академическом  образовании.