БУЛАТ ОКУДЖАВА
   БЕДНЫЙ АВРОСИМОВ

   Часть 1 (из 2)

   Окуджава Б.Ш. Бедный Авросимов.
   Издательство ПАН, М., 1999, сс.5-216

   В квадратных скобках [] номер страницы.
   Номер страницы предшествует странице.

   В круглых скобках () номера подстраничных примечаний автора.



[5]



   1

   Иван Евдокимович Авросимов, молодой рослый розовощекий человек  с  синими
глазами,  широко  посаженными,  отчего  выражение  его  лица   было   всегда
удивленным и даже восторженным, не успел пронумеровать и половины объемистой
тетради, как затылком ощутил, что в комнате появились люди.
   Они вошли неслышно, чем немало смутили нашего героя и даже повергли его в
трепет.
   И действительно, шутка ли сказать, но как бы вы, милостивый государь,  не
вздрогнули и не сжались бы, когда в комнату, где вы приспособились быть один
со своим занятием, вдруг пожаловали бы столь знатные особы, рядом с которыми
вы ничто?
   И не то чтобы один из них заглянул в  дверь  мимоходом,  случайно  (и  то
страху не оберешься), а просто весь Высочайше учрежденный Комитет  при  всех
орденах и регалиях изволил пожаловать к длинному  своему  столу,  словно  на
торжественное пиршество. [6]
   У Авросимова, как он ни перепугался, все  же  мелькнул  этот  не  совсем,
может быть, удачный образ относительно пиршественного стола, ибо со  времени
известного и ужасного предприятия на Сенатской площади прошло около месяца и
первоначальный ужас начал зарастать корочкой.
   Иван Авросимов, будучи провинциалом, никогда не предполагал, что  фортуна
так смилостивится над ним и уже в молодые лета вознесет его в место, которое
раньше и сниться-то ему не могло и где будет  решаться  судьба  предприятия,
наделавшего в государстве столько шуму.
   И хотя наш герой сидел от главного стола на почтительном  расстоянии,  за
своим маленьким столиком, в углу, и не должен был слова молвить, он, однако,
нисколько не чувствовал себя обойденным. И вот уж действительно не  было  ни
гроша, да вдруг алтын, ибо,  не  приди  его  дядя,  отставной  штабс-капитан
Артамон Михайлович Авросимов, в то знаменательное  утро  на  площадь  просто
так, полюбопытствовать, как солдаты выстраиваются вкруг Петрова монумента, и
не увидь он молодого императора Николая Павловича, который на всякий  народ,
на кучеров да на мастеровых, топал ногами  в  ботфортах  и  кричал:  "Вот  я
вас!.." - и не бросься Артамон Михайлович с обнаженной шпагой на эту толпу с
яростью, помутившей его взор, что царю не подчини[9] лись, и не осади толпа,
не было бы у нашего героя нынешнего взлета.
   Однако все произошло  именно  так,  и  его  величество  изволил  обратить
внимание на Артамона Михайловича и  на  его  верноподданное  старание  и  на
ярость и даже сказал при этом: "Молодец, я тебя не забуду..."
   И ведь не забыл, ибо  к  Артамону  Михайловичу,  примкнувшему  к  царской
когорте, несмотря  на  его  преклонные  годы,  уже  через  какой-нибудь  час
подскочил адъютант генерала или полковник какой-то, а может быть, и не тот и
не другой, а сам генерал и  повлек  старого  Авросимова  за  собой,  и  граф
Чернышев или Милорадович, со щекою  в  крови,  протянул  ему  руку  в  белой
перчатке...
   Что там в этой перчатке было, дядя не  рассказывал,  но  стоило  Артамону
Михайловичу потом заикнуться о своем племяннике, как тотчас  племянник  этим
графом был вознесен и усажен на стул - писать быстро и разборчиво  все,  что
говорится в Комитете, где эти гордые и недосягаемые государственные  деятели
спрашивают у бунтовщиков по всей строгости, как,  мол,  они  даже  в  мыслях
могли иметь такое, а не то что на площадь выходить с оружием.
   Вот уже почти неделю Иван Авросимов восседал  на  своем  стуле,  вот  уже
почти неделю по утрам входил он во  двор  Петропавловской  крепости,  однако
привыкнуть никак не [10] мог и всякий раз вздрагивал, как перед ним взлетала
полосатая палка шлагбаума.
   И пока он торопливо семенил по  двору,  махнув  рукой  на  достоинство  и
походку, выработанную в своей провинции, то  есть  умение  ходить  медленно,
задрав голову, чтобы  не  подумали,  что  он  там  что-нибудь  такое,  а  он
как-никак все-таки Авросимов и владелец двухсот душ, и вот пока  он  семенил
таким образом, его одолевали  всякие  страшные  мысли  под  влиянием  темных
крепостных стен и окон казематов, за которыми гибли живые души.
   И нынче утром, как всегда,  пробегал  он  двор,  торопясь  на  свой  стул
чудесный, и вдруг в отличие от прошлых разов,  когда  только  страх  и  ужас
леденили его, почувствовал, как вдруг что-то облегчило душу, и он понял, что
это от мысли о том, что он не принадлежит к числу тех, кем так плотно  нынче
забиты казематы.
   Наверно,  музыка  играла,  когда  они,  преследуя  Бонапарта,   проходили
Европой, и родина, уже перекроенная на сей европейский  манер,  виделась  им
издалека. Каково же было их огорчение, когда, вернувшись, застали  они  свою
землю пребывающей в прежнем виде; каковы же были их гнев и  неистовство  при
мысли об сем, и, уже ослепленные, ринулись они в безумное  свое  предприятие
так, что цепи зазвенели. Да и кому из их противников  была  охота  привычным
своим поступиться?.. И двери крепости широко раскрылись перед ними. [11]
   Господи, как это прекрасно придумано, что  человеку  непричастному  можно
дышать свободно, что есть судья, который все видит, все знает и ни в чем его
не собьешь. Ведь могло бы случиться так, что он, Иван Авросимов,  ходил  бы,
влача цепи на ногах... ан не случилось.