Владимир ЮГОВ

                            ОДИНОЧЕСТВО ВОЛКА





                                    1

     Вертолет шел над  западным  выступом  полуострова.  Изгибаясь,  внизу
бежала  маленькая  речушка  Карасавай.   Пассажиры   насупленно   молчали.
Старик-снабженец, возвращавшийся с Большой  земли  из  отпуска,  вчера,  в
пьяном откровении, рассказывал, за что попал сюда. Пятнадцать  лет  назад,
тогда мужчина в соку, убил он  полюбовника  своей  жены,  некоего  Митьку.
Случилось это во время сенокоса. Убивал он Митьку косой. "Голову  Митькину
она подхватила и долго никому не отдавала, пока  не  приехала  милиция"...
Старик бубнил об этом себе под нос и заедал водку помидором,  купленным  в
Москве на базаре. Теперь он, после отсидки, живет здесь. С ним старушонка.
Готовит и стирает ему портки. А та, первая жена, проживает все  в  той  же
деревне, вдовует. Главное, дети тоже с ней не живут, считают  -  отец  был
прав, не блуди...
     Журналист Квасников ехал на север в командировку, он,  вспомнив  Анну
Каренину, развернул целый трактат по проблеме семьи и положении женщины  в
семье и обществе. Выпив порядочно, мужики с его жидкой,  лежащей  на  яви,
теорией не считались, и он горячился: снабженец хотя бы должен понять, что
даже Каренин не только простил жене  свои  обиды,  но  оказался  способным
проявить великодушие к ее, если говорить попросту, Митьке.
     Оба они - и убийца,  и  теоретик  -  теперь  сидели  рядом.  Вертолет
болтало, и Квасникова  кидало  порой  к  груди  убийцы,  и  он  дышал  его
перегаром.
     После того, как вышли из вертолета, упал в снег здешний человек  Иван
Хатанзеев - истосковавшийся по родной земле. Упал вроде  нарочно,  а  руки
машинально сгребали снег: и два года, оказывается, длинная служба.
     Первый пилот Кожевников, рыжий парень в  лихо  сдвинутой  на  затылок
белой заячьей шапке, земляк Хатанзеева, проходил мимо.
     - Маманя дома, гляди, сто  раз  выбегала?  -  Приятно  осклабился.  -
Ладонь приставит козырьком и глядит, а?
     - Старушка-мать ждет сына с битвы, -  присел  на  корточки  и  щелкал
фотоаппаратом Квасников.
     В шагах ста - аэровокзал. В густо засиненном воздухе, не  похожем  на
воздух пасмурного утра и осеннего вечера, виднелся обыкновенный деревянный
дом. На крыше  -  желтая  большая  труба.  К  деревьям,  голым  и  черным,
протянулись провода. Где-то в овражке  чихает  движок.  Свет  попадает  на
присмиревшие деревья за домом. Они красные  на  макушках.  На  разлапистой
сосне хлопьями пристроился снег.


     - Ну, мужики! - Старик Вениамин Харитонович поглядывал на Хатанзеева.
- В вокзал, что ли, попрем?
     - Зачем? - недавний солдат  отряхивался  от  снега.  -  Или  северный
ветерок бьет русского мужичка?
     Прямо на снегу он стал накрывать  стол.  Ваня  всем  так  и  говорил:
выйдем на моей земле - загуляем!  Ловко  нарезанная  колбаса  укладывалась
стопочками рядом с подмерзающими дольками лука. Бутылку спирта  вынули  из
вещмешка. Она приятно побелела.
     Все  стояли  в  нетерпеливом  ожидании.  Стол  постепенно  становился
царским. Кравчий Ваня старался не упасть в глазах  общества  -  подрезывал
сала, разворачивал  крупные  свежие  помидоры,  которые,  видно,  умненько
сохранил, открыл две банки с маринованными огурцами.
     - Тешь мой обычай! - Поглядел на старика. - Садись в головах! Ты  тут
долго был! - И вдруг присмирел: - Я два года, товарищ старшина, - это  уже
к недавнему своему старшине, которого вез к себе, - все это видел во  сне!
Вы рано утром будите нас: "Падйоом!" А я еще бегу да  бегу  по  снегам.  И
каждый раз туда, туда! - Махнул рукой в сторону от вокзала.
     - Шоб ее разбомблило, Ваня, эту твою землю.
     Старик Харитон Вениаминович тяжело вздохнул.
     Миша Хоменко, новоиспеченный на севере летный диспетчер,  следовавший
этим же  рейсом,  уловил  в  слове  разбомблило  родные  мотивы  и  нервно
рассказал, как его недавняя квартирная хозяйка ругала  мужа:  "Ханыга!  Не
можеш питы два видра андрациту прынесты? Я, баба, повынна их перты? А  ты,
ледарцуга, на лисапеди не хочеш прывезты?". Голос у Миши  был  трогательно
чувствителен.
     Квасников  вынул  блокнот  и   записал   для   себя   свежие   слова,
переспрашивая, что такое _п_е_р_т_ы_. Недавний  киевский  студент  отвечал
хмуро: ему с самого начала не нравилась эта земля,  выпавшая  в  последний
день институтского распределения.
     Пошла по кругу прилипающая к ладоням алюминиевая кружка.
     Квасников, оказалось, неразведенного спирта не пил. Старик этого  ему
не простил, презрительно сплюнув в снег. Квасников ринулся к кружке,  чуть
прикрыл глаза, опорожнив спирт до дна, и долго, высокомерно глядя на всех,
особенно на старика, дул  в  пустынную  тундру.  Там  все  лежало  тихо  и
спокойно. Там лежал и поселок по имени Самбург, куда они все направлялись.



                                    2

     К поселку Самбург навострил лыжи Алексей Духов,  или  попросту  Леха.
Это потом у  него  будут  чистые  ксивы,  жена,  которая  любила  когда-то
человека, разбившегося на гоночном автомобиле. А тогда - дальняя дорога да
неизвестность.
     Все можно, конечно, изменить. Ощериться, к примеру, пригладить  ежик,
осушить непокорность в глазах. Хуже с пальцами и плечом. На пальцах навеки
запеклись зеленые буквы выколок: К, М, П, Р, С,  Т,  Д.  Шалости  детства.