М.Горький.
    Фома Гордеев


 Origi: "Народная Библиотека Максима Горького" (www.maximgorkiy.arod.ru)


 Антону Павловичу Чехову


I

 Лет  шестьдесят  тому  назад, когда  на  Волге со  сказочною  быстротой
создавались  миллионные состояния, --  на одной  из  барж богача купца Заева
служил водоливом Игнат Гордеев.
 Сильный, красивый и неглупый, он был одним из тех людей, которым всегда
и во всем сопутствует удача -- не потому,  что они талантливы и трудолюбивы,
а скорее потому, что, обладая огромным запасом энергии, они по пути к  своим
целям не  умеют  --  даже не могут -- задумываться над выбором  средств и не
знают  иного закона,  кроме своего желания. Иногда они со  страхом говорят о
своей  совести,  порою  искренно мучаются в борьбе  с  ней,  --  но  совесть
непобедима  лишь  для  слабых   духом  сильные  же,  быстро  овладевая  ею,
порабощают  ее своим целям.  Они  приносят  ей в  жертву несколько бессонных
ночей а если  случится, что  она одолеет  Их души, то  они, побежденные ею,
никогда не бывают разбиты и  так же сильно  живут под ее началом, как жили и
без нее...
 В сорок лет от  роду Игнат Гордеев сам был собственником трех пароходов
и  десятка барж.  На Волге его уважали как богача и умного человека, но дали
ему прозвище -- Шалый, ибо жизнь его не текла ровно, по прямому руслу, как у
других людей, ему подобных, а то и дело,  мятежно вскипая,  бросалась вон из
колеи,  в  стороны  от наживы, главной цели существования. Было как бы  трое
Гордеевых -- в теле Игната жили три души.
 Одна из  них, самая мощная, была только жадна, и когда Игнат подчинялся
ее  велениям, -- он был просто  человек,  охваченный  неукротимой страстью к
работе. Эта страсть горела в нем дни и ночи, он  всецело  поглощался  ею  и,
хватая  всюду  сотни и  тысячи рублей,  казалось, никогда не мог  насытиться
шелестом  и звоном  денег.  Он  метался по Волге  вверх  и  вниз, укрепляя и
разбрасывая сети, которыми  ловил золото: скупал по деревням хлеб, возил его
в  Рыбинск  на своих  баржах обманывал, иногда  не  замечал этого, порою --
замечал,  торжествуя,  открыто смеялся  над  обманутыми и, в  безумии  жажды
денег,  возвышался до  поэзии. Но, отдавая  так  много  силы  этой погоне за
рублем, он не был  жаден  в узком смысле понятья и даже, иногда, обнаруживал
искреннее  равнодушие к  своему имуществу.  Однажды,  во время  ледохода  на
Волге,  он  стоял   на  берегу   и,   видя,   как  лед   ломает  его   новую
тридцатипятисаженную  баржу, притиснув ее к обрывистому берегу, приговаривал
сквозь зубы:
 -- Так ее!.. Ну-ка еще... жми -- дави!.. Ну, еще разок!..
 -- Что, Игнат,  -- спросил его кум Маякин, -- выжимает лед-то у тебя из
мошны тысяч десять, этак?
 -- Ничего! Еще сто наживем!.. Ты гляди, как работает Волга-то! Здорово?
Она, матушка, всю землю может разворотить,  как творог  ножом, -- гляди! Вот
те  и  "Боярыня"  моя! Всего  одну воду  поплавала... Ну, справим,  что  ли,
поминки ей? Баржу раздавило. Игнат с кумом, сидя в трактире  на берегу, пили
водку и смотрели  в окно,  как  вместе со  льдом  по  реке  неслись  обломки
"Боярыни".
 -- Жалко посуду-то, Игнат? -- спросил Маякин.
 -- Ну,  чего ж  жалеть? Волга дала, Волга и взяла...  Чай,  не руки мне
оторвало...
 -- Все-таки...
 --  Что -- все-таки? Ладно, хоть сам видел, как всё делалось, -- вперед
--  наука! А вот, когда у меня "Волгарь" горел, -- жалко,  не видал  я. Чай,
какая  красота,  когда на воде, темной  ночью, этакий  кострище  пылает,  а?
Большущий пароходина был...
 -- Будто тоже не пожалел?
 --  Пароход? Пароход -- жалко было, точно... Ну, да  ведь это  глупость
одна
 --   жалость! Какой толк?
 Плачь, пожалуй: слезы пожара не потушат. Пускай их--пароходы горят. И
 --  хоть всё  сгори  -- плевать! Горела  бы душа  к работе... так ли?  ,   --  Н  -- да,
 --  сказал  Маякин,  усмехаясь.  -- Это ты  крепкие  слова  говоришь... И  кто так
говорит -- его хоть догола раздень, он всё богат будет...
 Относясь философски к потерям тысяч, Игнат знал цену каждой копейке он
даже нищим подавал редко и только тем, которые  были совершенно неспособны к
работе. Если же милостыню просил человек мало-мальски здоровый, Игнат строго
говорил:
 --  Проваливай!  Еще работать можешь, -- поди вот дворнику моему помоги
навоз убрать
 -- семишник дам...
 В периоды увлечения работой он к людям относился сурово и безжалостно,
 --   он и себе  покоя не давал, ловя рубли. И вдруг  --  обыкновенно это случалось
весной,  когда  всё на  земле становится  так  обаятельно красиво  и  чем-то
укоризненно  ласковым  веет на душу с ясного  неба, -- Игнат  Гордеев как бы
чувствовал,  что он не хозяин своего дела, а низкий  раб его. Он задумывался
и, пытливо поглядывая вокруг себя из-под  густых, нахмуренных бровей, целыми
днями ходил угрюмый и злой, точно спрашивая молча о чем-то  и боясь спросить
вслух.  Тогда  в  нем  просыпалась другая душа --  буйная и  похотливая душа
раздраженного  голодом  зверя.  Дерзкий   со   всеми  и  циничный,  он  лил,
развратничал и  спаивал  других, он  приходил в  исступление, и в нем  точно
вулкан грязи вскипал.  Казалось, он бешено рвет те цепи, которые сам на себя
сковал и  носит, рвет их  и бессилен  разорвать.  Всклокоченный, грязный,  с
лицом,  опухшим от пьянства и бессонных ночей, с безумными глазами, огромный
и ревущим  хриплым голосом, он носился по городу из одного вертепа в другой,
не считая бросал деньги,  плакал под пение  заунывных  песен, плясал  и  бил
кого-нибудь,  но нигде  и ни в  чем не находил  успокоения. О  его кутежах в
городе  создавались  легенды,  его строго  осуждали,  но  никто  никогда  не
отказывался от  его приглашения на оргии. Так он жил  неделями. И неожиданно
являлся  домой  еще весь пропитанный запахом  кабаков, но  уже подавленный и
тихий. Со смиренно опущенными глазами, в которых теперь горел стыд. он молча
слушал упреки жены, смирный и тупой, как овца, уходил к себе в комнату и там
запирался. По нескольку  часов кряду он  выстаивал на коленях пред образами,
опустив голову на грудь  беспомощно висели его руки, спина  сгибалась, и он
молчал,  как  бы не смея молиться. К  дверям на  цыпочках подходила  жена  и
слушала.  Тяжелые вздохи раздавались за дверью  -- вздохи лошади,  усталой и
больной.