Юрий Трифонов.
        Другая жизнь

   -----------------------------------------------------------------------
   В кн.: "Собрание сочинений в 4-х томах. Том второй".
   М., "Художественная литература", 1986.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 12 June 2002
   -----------------------------------------------------------------------

                                                             Посвящаю Алле



   И опять среди ночи проснулась,  как  просыпалась  теперь  каждую  ночь,
будто кто-то привычно и злобно будил ее толчком:  думай,  думай,  старайся
понять! Она не могла. Ни на что, кроме самомучительства, не было  способно
ее существо. _Но то,  что  будило_,  требовало  упорно:  старайся  понять,
должен быть смысл, должны быть виновники, всегда  виноваты  близкие,  жить
дальше невозможно, умереть самой. Вот только узнать: в чем она виновата? И
еще другое, тайное и стыдное: неужели на этом все кончилось? "Какая  дура,
как я могу думать о смерти, когда у меня дочь".
   Однако  она  легко  думала  о  смерти,  как  о  чем-то  неприятном,  но
неизбежном, что следует пережить, как о том, например,  что  надо  лечь  в
клинику на  операцию.  Мысли  о  смерти  были  гораздо  легче  памяти.  Та
доставляла боль, а эти ничего, кроме  мимолетной  задумчивости.  Вот  оно,
начинается: он приходил подвыпив после получки в музее - когда-то давно  -
обыкновенно из "Севана", рядом с музеем, или же Федоров затаскивал  его  к
себе, засиживались там, и всегда сразу ложился, не  мешкая  ни  минуты,  и
засыпал мгновенно. Но обязательно просыпался ночью, часа в три, в  четыре,
как она  теперь.  Мешал  ей  спать,  шаркал  на  кухню  за  водой  или  за
каким-нибудь питьем из холодильника, она сердилась, ругала его сквозь сон.
В те минуты, когда будил, она его ненавидела: "Какой же ты эгоист!"
   А он, бывало, скрывал подпитие, держался находчиво и хитро,  был  очень
ловкий актер, и она не замечала ни запаха, ни  покрасневших  глаз,  верила
его словам: "Устал, как собака", жалела его, стелила поскорей постель,  он
бухался под одеяло и начинал храпеть, но ночью  непременно  выдавал  себя,
просыпаясь задолго до утра. Теперь с нею похожее. Ее алкоголем были память
и боль, она скрывала днем, никто не должен был замечать - ни на работе, ни
дома, ни Иринка, ни свекровь, уж тем более не свекровь, потому  что,  если
бы замечала, боль бы усилилась, и все свои силы днем  она  употребляла  на
скрывание, но на ночные часы ее не хватало.
   А иногда  он  проснется  ночью  без  всякого  подпития  -  просто  так,
неизвестно отчего. Это уж было вовсе блажью. Ведь не старик он. Бессонница
бывает  у  стариков.  И  она  раздражалась,  потому  что  спала  чутко   и
просыпалась, как только он начинал вздыхать, ворочаться  и  в  особенности
смотреть на часы - он брал часы с  крышки  ящика  для  постельного  белья,
чтобы поднести их к глазам, и всегда звякал металлической пряжкой о  ящик.
Из-за этого звяканья было много разговоров. Она очень сердилась. Это  было
так глупо. Он старался,  бедный,  манипулировать  с  часами  бесшумно,  но
почему-то ничего не получалось: обязательно хоть чем-то,  хотя  бы  концом
маленького  металлического  хоботка,  задевал  за  ящик  -  и   раздавался
звякающий звук, очень ясный в ночной тишине, она вздрагивала,  потому  что
просыпалась раньше (как только он  принимался  вздыхать)  и,  замерев,  со
сжавшимся сердцем ждала звяканья.
   Свекровь продолжала жить с нею в одной квартире. Куда ей было деться?
   Эта женщина твердо считала,  что  в  смерти  сына,  умершего  в  ноябре
прошлого года в возрасте сорока двух лет от сердечного приступа,  виновата
жена.  Жить  вместе  было  трудно,  хотели  бы  разъехаться  и  расстаться
навсегда, но удерживало вот что: старуха была  одинока  и,  расставшись  с
внучкой, шестнадцатилетней Иринкой, обрекала себя на умирание среди  чужих
людей (ее сестра и племянница не очень-то звали ее к себе, да и Александра
Прокофьевна жить бы с ними не согласилась), а кроме того, Ольга Васильевна
должна была  считаться  с  дочерью,  которая  бабку  любила  и  без  бабки
оказалась бы совсем  без  призора.  Все  это  затянулось  таким  каменным,
неразъемным узлом, что выхода, казалось, тут  не  было:  просыпайся  среди
ночи и ломай в отчаянии голову, а днем уходи из дому, убегай,  исчезай.  В
командировки она теперь рвалась как могла чаще. Понимала, что неправильно,
что слабость, что Иринка  нуждается  в  ней  сейчас  гораздо  больше,  чем
раньше, - и она нуждалась в Иринке и в поездках  истерзывалась  тоской  по
дочери, торопилась вернуться, каждый вечер  по  телефону  наговаривала  на
пять рублей, а вернувшись, обнаруживала, что дочка прекрасно жила без нее,
увлеченная  своими  делишками,  и  это  несколько  успокаивало,   хотя   и
прибавляло боли, и опять тянулась  уехать,  спастись,  наперед  зная,  что
спасенья не будет. Ах, как бы она жалела, как бы ценила старуху,  если  бы
та жила где-нибудь далеко! Но в этих комнатках, в  этом  коридорчике,  где
прожитые  годы  стояли  тесно,  один  к  одному  впритык,  открыто  и  без
стеснения, как стоит стоптанная домашняя  обувь  в  деревянном  ящике  под
вешалкой, сколоченном Сережей, здесь, в этой тесноте и гуще, не было места
для жалости. Свекровь могла сказать: "Помнится, вы такие крендельки раньше
не покупали. Где это вы брали, на Кировской?" Одна фраза  вмиг  уничтожала
всю  жалость,  копившуюся  по  крупицам.  Значило:  его  крендельками   не
баловали,  а  нынче,  для  себя,  стали  покупать.  И  такая  мура,  такая
ничтожнейшая, смеха достойная глупость ранила, как  удар  железом.  Потому
что на самом деле - злобность, пытка.