1

                              Владимир ЮГОВ

                                 ВКУС ЯДА




     Иные загадки не разгадываются долго. В меня эта загадка  вошла  много
лет тому назад. В ту самую пору,  когда  в  наш  противотанковый  дивизион
определили служить сына командира нашей дивизии. Фронтовики  -  тогда  они
еще многие служили - встретили это  его  определение  настороженно  (будет
папочке все доносить, как убегают в самоволку, как иногда пьют). Для  меня
же, салажонка, Саша Кудрявцев был открытием. Он знал напамять художников -
кто и что нарисовал, читал всего "Евгения Онегина", и когда мы шли с ним к
нему домой (жил он все-таки не в казарме), то в след за нами,  в  ложбинах
гор, так и висели слова каких-либо милых стихов.
     Я тогда тайно писал поэму "Отечество" ("И Сталин с улыбкой выходит на
мраморный мавзолей..."). Я задыхался от счастья, что  имею  право  слушать
Сашу Кудрявцева. Когда появился Коля Рябов, третий среди нас, я даже тайно
ревновал его - видишь, и он теперь слушает!
     Коля был оригинал. Появился он у нас в дивизионе вместе  с  сержантом
Калинкиным - мы занимались огневой подготовкой, и вот идут двое в чапанах.
Потом я уже узнал: оба они воевали в  Китае,  помогали  там  устанавливать
коммунистический режим. Оригинальность  Рябова  состояла  в  том,  что  он
освоил горловое пение, мог куковать кукушкой, свистеть  соловьем.  И,  как
еще оказалось, по ночам, когда мы спим, Коля пишет повесть какую-то.  Саша
Кудрявцев и стал донимать его: о чем эта повесть?
     - Где-то как "Герой нашего времени", - отшутился Коля.
     Потом  случилось  так:   мы   выпили   вина   из   погреба   генерала
"Государственные запасы России 1914 г.". Языки наши развязались.  Я  читал
свою поэму "Отечество", Саша читал тоже поначалу стихи,  потом  рассказ  о
том, как его выгнали из военного училища ("теперь вот с  вами,  а  знаете,
как неудобно идти утром в дивизион: вы уже вкалываете, а я  иду  хамом.  И
все - мамочка. Она у нас дивизией командует. Она и не  хочет,  чтобы  я  в
казарме спал").
     Я помню: Коля Рябов впервые тогда сознался, что повесть, конечно,  не
о новом герое нашего времени, а о любви... Гитлера.
     - Как о любви? - опешил я. Мне ненавистен был Гитлер.
     - Да, о любви. К англичанке одной. И о враче Гитлера. Он его, мы ведь
этого не знали, травил с помощью американской разведки.
     - Погоди-погоди, - вступил в разговор Саша. - Откуда ты все это взял?
     - Взял.
     И стал нехотя, под напором Саши, пояснять, как однажды, в Китае,  они
захватили богатый квартал. Коля с дружками потом сидел в обороне. Это  был
русский дом. И там он нашел какие-то печатные  материалы  обо  всем  этом.
Теперь, когда служба такая тянучая и липучая ("все тянется -  как  горькая
нужда, а лепят тебе, только пикни, всякую взыскательность, я и пишу").
     На генеральской конюшне, дней десять  спустя,  Коля  читал  нам  свою
повесть о любви Гитлера, о его враче. А через неделю он утонул в Аму-Дарье
(так все вышло неожиданно - после учений под  Чарджоу  ребята  поехали  на
студебеккере купаться, машина упала с кручи, только трое выплыли. Коля был
в кабине: потом водолазы оттуда его извлекли). Через неделю - выпало вроде
росчерком судьбы, почему  должны  были  остаться  мне  листики,  вобравшие
повесть погибшего друга, - генерала Кудрявцева перевели в  Польшу  военным
атташе.
     Повесть путешествовала потом за мной. Она меня не волновала. Как-то я
копался в хорошем архиве.  Я  был,  наверное,  упорен  в  поисках,  и  это
архивным работникам всегда нравится. Одна их них сказала:
     - Вот я вам преподнесу подарочек - ахнете!
     И  милая  женщина  принесла  мне  документы  о...  любви  Гитлера   к
англичанке и о враче Мореле, который с помощью американской разведки губил
здоровье тирана. Мне лишь оставалось написать об этом. Мне  бы  надо  было
сопоставить написанное с повестью Рябова, да,  к  сожалению,  она  сгорела
вместе с другими рукописями в доме,  где  я  жил  после  демобилизации  из
армии. Мне и самому интересно, что я придумал в этой детективной  истории,
а что не придумал. Но читатель может быть уверен: по документам  все  было
т_а_к_, как тут изложено.



                                    1

     Никогда бы и не предположил фюрер, что все  закончится  так.  Он  был
любим, обожаем Юнитой. Он  гордился  ее  выдержкой,  стойкостью.  И  вдруг
выстрел в Мюнхенском парке. Многие называли этот парк Английским садом.  И
не стоило слишком гадать, почему она выстрелила в  себя  именно  тут.  Это
было 3 сентября. Англия и Франция в этот  день  объявили  войну  Германии.
Юнита посчитала: все кончено. Всю жизнь она старалась сблизить свою страну
с его Германией. Она, выходит, проиграла. Она  не  оправдала  его  надежд.
Потому и такой исход. Единственный для нее.
     Он стоял у окна в задумчивости, там уплывали серединные  сентябрьские
дни. Мысли были печальны и тяжелы. Она осталась ему верна,  но  -  как  же
так? Зачем? Ах, Юнита! Много тех, кто готов идти за ним, куда  он  скажет.
Но она, Юнита, одна. Она неповторима. Таких больше нет.
     Машинально  обернулся  к  столу,  подошел,  стал  листать  календарь.