И,  приказывая  мне  молчать,  старая  Изергиль  вдруг  замолчала   сама,
задумалась.
   - Знала также я и венгра одного. Он однажды ушел от  меня,  -  зимой  это
было, - и только весной, когда стаял снег, нашли его в поле с  простреленной
головой. Вот как! Видишь - не меньше чумы губит любовь людей; коли посчитать
- не меньше.. Что я говорила? О Польше... Да, там я сыграла  свою  последнюю
игру. Встретила одного шляхтича... Вот был красив! Как черт. Я же  стара  уж
была, эх, стара! Было ли мне четыре десятка лет? Пожалуй, что и было... А он
был еще и горд, и избалован нами, женщинами. Дорого он мне  стал...  да.  Он
хотел сразу так себе взять меня, но я не далась. Я не  была  никогда  рабой,
ничьей. А с жидом я уже кончила, много денег дала ему...  И  уже  в  Кракове
жила. Тогда у меня все было: и лошади, и золото, и слуги... Он ходил ко мне,
гордый демон, и все хотел, чтоб я сама кинулась ему в руки. Мы  поспорили  с
ним... Я даже, - помню, - дурнела от этого. Долго это  тянулось...  Я  взяла
свое: он на коленях упрашивал меня... Но только взял, как уж и бросил. Тогда
поняла я, что стала стара... Ох, это было мне не сладко! Вот уж не сладко!..
Я ведь любила его, этого черта...  а  он,  встречаясь  со  мной,  смеялся...
подлый он был! И другим он смеялся надо мной, а я это знала. Ну,  уж  горько
было мне, скажу! Но он был тут, близко, и я все-таки любовалась  им.  А  как
вот ушел он биться с вами, русскими, тошно стало мне. Ломала я себя,  но  не
могла сломать... И решила поехать за ним. Он около Варшавы был, в лесу.
   Но когда я приехала, то узнала, что уж побили  их  ваши...  и  что  он  в
плену, недалеко в деревне.
   "Значит, - подумала я, - не увижу уже его больше!" А видеть хотелось. Ну,
стала стараться увидать... Нищей оделась, хромой, и пошла, завязав  лицо,  в
ту деревню, где был он. Везде казаки и солдаты...  дорого  мне  стоило  быть
там! Узнала я, где поляки сидят, и вижу, что трудно попасть  туда.  А  нужно
мне это было. И вот ночью поползла я к тому месту, где они  были.  Ползу  по
огороду между гряд и вижу: часовой стоит на моей дороге... А уж слышно мне -
поют поляки и говорят громко. Поют песню одну... к матери бога... И тот  там
же поет... Аркадэк мой. Мне горько стало, как подумала я, что раньше за мной
ползали... а вот оно, пришло время - и я  за  человеком  поползла  змеей  по
земле и, может, на смерть свою ползу. А этот часовой уже  слушает,  выгнулся
вперед. Ну, что же мне? Встала я с земли и пошла на него.  Ни  ножа  у  меня
нет,  ничего,  кроме  рук  да  языка.  Жалею,  что  не  взяла  ножа.  Шепчу:
"Погоди!.." А он, солдат этот, уже приставил к горлу мне штык. Я говорю  ему
шепотом: "Не коли, погоди, послушай, коли у тебя душа  есть!  Не  могу  тебе
ничего дать, а прошу тебя..." Он опустил ружье и также шепотом говорит  мне:
"Пошла прочь, баба! пошла! Чего тебе?" Я сказала ему, что  сын  у  меня  тут
заперт... "Ты понимаешь, солдат, - сын! Ты ведь тоже чей-нибудь сын, да? Так
вот посмотри на меня - у меня есть такой же, как ты, и вон он где!  Дай  мне
посмотреть на него, может, он умрет скоро... и, может, тебя завтра  убьют...
будет плакать твоя мать о тебе? И ведь тяжко будет тебе умереть, не взглянув
на нее, твою мать? И моему сыну тяжко же. Пожалей же себя и его,  и  меня  -
мать!.."
   Ох, как долго говорила я ему! Шел дождь и мочил нас. Ветер выл и ревел, и
толкал меня то в спину, то в грудь. Я стояла и качалась перед этим  каменным
солдатом... А он все говорил:  "Нет!"  И  каждый  раз,  как  я  слышала  его
холодное слово, еще жарче во мне вспыхивало желание видеть того, Аркадэка...
Я говорила и мерила глазами солдата - он был маленький, сухой и все  кашлял.
И вот я упала на землю перед ним и, охватив его колени,  все  упрашивая  его
горячими словами, свалила солдата на землю. Он упал в грязь. Тогда я  быстро
повернула его лицом к земле и придавила  его  голову  в  лужу,  чтоб  он  не
кричал. Он не кричал, а только все  барахтался,  стараясь  сбросить  меня  с
своей спины. Я же обеими руками втискивала его голову глубже в грязь.  Он  и
задохнулся... Тогда я бросилась к амбару, где пели  поляки.  "Аркадэк!.."  -
шептала я в щели стен. Они догадливые, эти поляки, -  и,  услыхав  меня,  не
перестали петь! Вот его глаза против моих. "Можешь ты выйти отсюда?" -  "Да,
через пол!" - сказал он. "Ну, иди же". И вот четверо их вылезло из-под этого
амбара: трое и Аркадэк мой. "Где часовые?" - спросил Аркадэк. "Вон лежит!.."
И они пошли тихо-тихо, согнувшись к земле. Дождь шел, ветер выл  громко.  Мы
ушли из деревни и долго молча шли лесом. Быстро так шли. Аркадэк держал меня
за руку, и его рука была горяча и дрожала.
   О!.. Мне так хорошо было с ним, пока он молчал. Последние это были минуты
- хорошие минуты моей жадной жизни. Но вот мы вышли на луг  и  остановились.
Они благодарили меня все четверо. Ох, как они долго  и  много  говорили  мне
что-то! Я все слушала и смотрела на своего пана. Что же он  сделает  мне?  И
вот он обнял меня и сказал так важно... Не помню,  что  он  сказал,  но  так
выходило, что теперь он в благодарность за то, что я увела его, будет любить
меня... И стал он на  колени  предо  мной,  улыбаясь,  и  сказал  мне:  "Моя
королева!" Вот какая лживая собака была это!.. Ну, тогда я  дала  ему  пинка
ногой и ударила бы его в лицо, да он отшатнулся и вскочил. Грозный и бледный
стоит он предо мной... Стоят  и  те  трое,  хмурые  все.  И  все  молчат.  Я
посмотрела на них... Мне тогда стало - помню - только скучно очень, и  такая
лень напала на меня... Я сказала им: "Идите!" Они, псы, спросили меня:
   "Ты воротишься туда, указать наш путь?" Вот какие  подлые!  Ну,  все-таки
ушли они. Тогда и я пошла... А на другой день  взяли  меня  ваши,  но  скоро
отпустили. Тогда  увидела  я,  что  пора  мне  завести  гнездо,  будет  жить
кукушкой! Уж тяжела стала я, и ослабели крылья, и перья потускнели...  Пора,
пора! Тогда я уехала в Галицию, а оттуда в Добруджу. И вот  уже  около  трех
десятков лет живу здесь. Был  у  меня  муж,  молдаванин;  умер  с  год  тому
времени. И живу я вот! Одна живу... Нет, не одна, а вон с теми.