В  Москве  шли холодные дожди, похоже было на то, что лето
уже прошло и не вернется, было грязно, сумрачно, улицы мокро  и
черно   блестели   раскрытыми  зонтами  прохожих  и  поднятыми,
дрожащими на бегу верхами извозчичьих пролеток. И  был  темный,
отвратительный вечер, когда я ехал на вокзал, все внутри у меня
замирало  от  тревоги  и  холода.  По  вокзалу и по платформе я
пробежал бегом,  надвинув  на  глаза  шляпу  и  уткнув  лицо  в
воротник пальто.
     В   маленьком  купе  первого  класса,  которое  я  заказал
заранее, шумно лил дождь по крыше. Я  немедля  опустил  оконную
занавеску  и,  как только носильщик, обтирая мокрую руку о свой
белый фартук, взял на чай и вышел, на замок запер дверь.  Потом
чуть приоткрыл занавеску и замер, не сводя глаз с разнообразной
толпы,  взад  и вперед сновавшей с вещами вдоль вагона в темном
свете вокзальных фонарей. Мы условились, что я приеду на вокзал
как можно раньше, а она как можно позже, чтобы  мне  как-нибудь
не  столкнуться  с ней и с ним на платформе. Теперь им уже пора
было быть. Я смотрел все напряженнее -- их все не было.  Ударил
второй  звонок  --  я  похолодел  от  страха: опоздала или он в
последнюю минуту вдруг не пустил ее! Но тотчас вслед за тем был
поражен его высокой фигурой, офицерским картузом, узкой шинелью
и рукой в замшевой перчатке, которой он, широко  шагая,  держал
ее  под  руку.  Я отшатнулся от окна, упал в угол дивана. Рядом
был  вагон  второго  класса  --  я  мысленно  видел,   как   он
хозяйственно вошел в него вместе с нею, оглянулся, -- хорошо ли
устроил  ее носильщик, -- и снял перчатку, снял картуз, целуясь
с ней, крестя ее... Третий  звонок  оглушил  меня,  тронувшийся
поезд   поверг   в  оцепенение...  Поезд  расходился,  мотаясь,
качаясь, потом стал нести ровно, на всех  парах...  Кондуктору,
который  проводил  ее ко мне и перенес ее вещи, я ледяной рукой
сунул десятирублевую бумажку...

     Войдя,  она  даже  не  поцеловала  меня,  только  жалостно
улыбнулась, садясь на диван и снимая, отцепляя от волос шляпку.
     -- Я совсем не могла обедать, -- сказала она. -- Я думала,
что не  выдержу эту страшную роль до конца. И ужасно хочу пить.
Дай мне нарзану, -- сказала она, в первый раз говоря мне  "ты".
-- Я  убеждена,  что  он  поедет  вслед за мною. Я дала ему два
адреса, Геленджик и  Гагры.  Ну  вот,  он  и  будет  дня  через
три-четыре  в Геленджике... Но Бог с ним, лучше смерть, чем эти
муки...

     Утром, когда я вышел  в  коридор,  в  нем  было  солнечно,
душно,  из  уборных  пахло мылом, одеколоном и всем, чем пахнет
людный вагон утром. За мутными от пыли и нагретыми  окнами  шла
ровная  выжженная  степь,  видны  были  пыльные широкие дороги,
арбы,  влекомые  волами,  мелькали  железнодорожные   будки   с
канареечными   кругами   подсолнечников   и  алыми  мальвами  в
палисадниках... Дальше пошел безграничный простор нагих  равнин
с  курганами  и  могильниками,  нестерпимое сухое солнце, небо,
подобное  пыльной  туче,   потом   призраки   первых   гор   на
горизонте...

     Из   Геленджика  и  Гагр  она  послала  ему  по  открытке,
написала, что еще не знает, где останется.
     Потом мы спустились вдоль берега к югу.

     Мы нашли место первобытное,  заросшее  чинаровыми  лесами,
цветущими кустарниками, красным деревом, магнолиями, гранатами,
среди которых поднимались веерные пальмы, чернели кипарисы...
     Я  просыпался  рано  и, пока она спала, до чая, который мы
пили часов в семь, шел по холмам в лесные чащи. Горячее  солнце
было  уже  сильно,  чисто и радостно. В лесах лазурно светился,
расходился  и  таял  душистый  туман,  за  дальними   лесистыми
вершинами  сияла  предвечная  белизна  снежных  гор...  Назад я
проходил по знойному и пахнущему из труб горящим кизяком базару
нашей деревни: там кипела торговля, было тесно  от  народа,  от
верховых  лошадей  и  осликов,  --  по утрам съезжалось туда на
базар  множество  разноплеменных  горцев,  --   плавно   ходили
черкешенки  в  черных  длинных  до  земли  одеждах,  в  красных
чувяках, с закутанными во что-то черное  головами,  с  быстрыми
птичьими   взглядами,   мелькавшими   порой  из  этой  траурной
закутанности.
     Потом мы уходили на берег, всегда совсем пустой,  купались
и  лежали  на  солнце до самого завтрака. После завтрака -- все
жаренная на шкаре рыба, белое вино, орехи и фрукты -- в знойном
сумраке нашей  хижины  под  черепичной  крышей  тянулись  через
сквозные ставни горячие, веселые полосы света.
     Когда  жар  спадал и мы открывали окно, часть моря, видная
из него между кипарисов, стоявших на скате под нами, имела цвет
фиалки и лежала так ровно, мирно,  что,  казалось,  никогда  не
будет конца этому покою, этой красоте.
     На закате часто громоздились за морем удивительные облака;
они пылали  так  великолепно,  что она порой ложилась на тахту,
закрывала лицо газовым шарфом и плакала: еще две, три недели --
и опять Москва!
     Ночи были  теплы  и  непроглядны,  в  черной  тьме  плыли,
мерцали,  светили  топазовым  светом огненные мухи, стеклянными
колокольчиками звенели древесные лягушки. Когда глаз привыкал к
темноте, выступали вверху звезды и  гребни  гор,  над  деревней
вырисовывались деревья, которых мы не замечали днем. И всю ночь
слышался  оттуда,  из духана, глухой стук в барабан и горловой,
заунывный, безнадежно-счастливый вопль как будто  все  одной  и
той же бесконечной песни.