Недалеко от нас, в прибрежном овраге, спускавшемся из лесу
к морю,  быстро  прыгала по каменистому ложу мелкая, прозрачная
речка. Как чудесно дробился, кипел ее блеск в тот  таинственный
час,  когда  из-за гор и лесов, точно какое-то дивное существо,
пристально смотрела поздняя луна!
     Иногда по ночам  надвигались  с  гор  страшные  тучи,  шла
злобная  буря,  в  шумной  гробовой  черноте  лесов  то  и дело
разверзались  волшебные  зеленые  бездны  и   раскалывались   в
небесных   высотах   допотопные  удары  грома.  Тогда  в  лесах
просыпались и мяукали орлята, ревел  барс,  тявкали  чекалки...
Раз  к  нашему освещенному окну сбежалась целая стая их, -- они
всегда сбегаются в такие ночи к жилью, --  мы  открыли  окно  и
смотрели  на  них  сверху,  а они стояли под блестящим ливнем и
тявкали, просились к нам... Она радостно плакала, глядя на них.

     Он искал ее в Геленджике, в Гаграх, в Сочи. На другой день
по приезде в Сочи, он купался утром в море, потом брился, надел
чистое белье, белоснежный китель, позавтракал в своей гостинице
на террасе ресторана, выпил бутылку  шампанского,  пил  кофе  с
шартрезом, не спеша выкурил сигару. Возвратясь в свой номер, он
лег на диван и выстрелил себе в виски из двух револьверов.
     12 ноября 1937

     БАЛЛАДА

     Под   большие  зимние  праздники  был  всегда,  как  баня,
натоплен деревенский дом и являл картину странную, ибо состояла
она из просторных и  низких  комнат,  двери  которых  все  были
раскрыты  напролет,  -- от прихожей до диванной, находившейся в
самом конце дома, --  и  блистала  в  красных  углах  восковыми
свечами и лампадами перед иконами.
     Под  эти праздники в доме всюду мыли гладкие дубовые полы,
от  топки  скоро  сохнувшие,  а  потом  застилали  их   чистыми
попонами,  в  наилучшем  порядке  расставляли  по  своим местам
сдвинутые на время работы мебели, а в углах, перед золочеными и
серебряными окладами икон, зажигали лампады  и  свечи,  все  же
прочие  огни  тушили. К этому часу уже темно синела зимняя ночь
за окнами и все расходились по своим спальным горницам. В  доме
водворялась  тогда полная тишина, благоговейный и как бы ждущий
чего-то покой, как нельзя более подобающий  ночному  священному
виду икон, озаренных скорбно и умилительно.
     Зимой   гостила   иногда  в  усадьбе  странница  Машенька,
седенькая, сухенькая и дробная, как девочка. И вот  только  она
одна  во  всем доме не спала в такие ночи: придя после ужина из
людской в прихожую и сняв с своих  маленьких  ног  в  шерстяных
чулках валенки, она бесшумно обходила по мягким попонам все эти
жаркие,  таинственно  освещенные  комнаты, всюду становилась на
колени, крестилась, кланялась перед иконами, а там опять шла  в
прихожую,  садилась на черный ларь, спокон веку стоявший в ней,
и вполголоса читала молитвы, псалмы или же просто говорила сама
с собой. Так и  узнал  я  однажды  про  этого  "божьего  зверя,
господня волка": услыхал, как молилась ему Машенька.
     Мне  не спалось, я вышел поздней ночью в зал, чтобы пройти
в диванную и взять там что-нибудь почитать из  книжных  шкапов.
Машенька  не  слыхала  меня. Она что-то говорила, сидя в темной
прихожей. Я приостановясь,  прислушался.  Она  наизусть  читала
псалмы.
     -- Услышь,  господи,  молитву мою и внемли воплю моему, --
говорила она без всякого выражения.  --  Не  будь  безмолвен  к
слезам  моим,  ибо  странник я у тебя и пришлец на земле, как и
все отцы мои...
     -- Скажите богу: как страшен ты в делах твоих!
     -- Живущий под кровом  всевышнего  под  сенью  всемогущего
покоится...  На  аспида  и  василиска наступишь, попрешь льва и
дракона...
     На последних словах она тихо, но  твердо  повысила  голос,
произнесла   их   убежденно:  попрешь  льва  и  дракона.  Потом
помолчала   и,   медленно   вздохнув,   сказала   так,    точно
разговаривала с кем-то:
     -- Ибо его все звери в лесу и скот на тысяче гор...
     Я заглянул в прихожую: она сидела на ларе, ровно спустив с
него маленькие  ноги в шерстяных чулках и крестом держа руки на
груди. Она смотрела перед собой, не видя  меня.  Потом  подняла
глаза к потолку и раздельно промолвила:
     -- И  ты,  божий зверь, господень волк, моли за нас царицу
небесную.
     Я подошел и негромко сказал:
     -- Машенька, не бойся, это я.
     Она уронила руки, встала, низко поклонилась:
     -- Здравствуйте, сударь. Нет-с, я не  боюсь.  Чего  ж  мне
бояться  теперь?  Это  в  младости  глупа  была, всего боялась.
Темнозрачний бес смущал.
     -- Сядь, пожалуйста, -- сказал я.
     -- Никак нет, -- ответила она. -- Я постою-с.
     Я положил руку на ее костлявое плечико с большой ключицей,
заставил ее сесть и сел с ней рядом.
     -- Сиди, а то я уйду. Скажи, кому это ты  молилась?  Разве
есть такой святой -- господний волк?
     Она опять хотела встать. Я опять удержал ее:
     -- Ах  какая  ты! А еще говоришь, что не боишься ничего! Я
тебя спрашиваю: правда, что есть такой святой?
     Она подумала. Потом серьезно ответила:
     -- Стало быть, есть, сударь. Есть же зверь Тигр-Ефрат. Раз
в церкви написан, стало быть, есть. Я сама его видела-с.
     -- Как видела? Где? Когда?
     -- Давно, сударь, в незапамятный срок. А где -- и  сказать
не  умею: помню одно -- мы туда трое суток ехали. Было там село
Крутые Горы. Я и сама  дальняя,  --  может,  изволили  слышать:
рязанская,  --  а  тот  край  еще ниже будет, в Задонщине, и уж
какая там местность грубая, тому и слова не найдешь.  Там-то  и
была  заглазная  деревня наших князей, ихнего дедушки любимая.,
-- целая, может, тысяча глиняных изб по голым буграм-косогорам,
а на самой высокой горе,  на  венце  ее,  над  рекой  Каменной,
господский  дом,  тоже  голый  весь,  трехъярусный,  и  церковь
желтая, колонная,  а  в  той  церкви  этот  самый  божий  волк:
посередь,  стало  быть,  плита  чугунная  над могилой князя, им
зарезанного, а на правом столпе -- он сам, этот волк,  во  весь
свой  рост  и  склад  написанный:  сидит в серой шубе на густом
хвосту и весь тянется вверх, упирается передними лапами в  земь
-- так  и  зарит  в  глаза:  ожерелок седой, остистый, толстый,
голова большая,  остроухая,  клыками  оскаленная,  глаза  ярые,
кровавые,  округ  же  головы  золотое  сияние,  как  у святых и
угодников. Страшно даже вспомнить такое диво  дивное!  До  того
живой сидит глядит, будто вот-вот на тебя кинется!
     -- Постой,  Машенька, -- сказал я, -- я ничего не понимаю,
зачем же и кто этого страшного волка в церкви написал? Говоришь
-- он зарезал князя: так почему ж он святой и  зачем  ему  быть
надо  княжеской  могилой?  И  как ты попала туда, в это ужасное
село? Расскажи все толком.