И Машенька стала рассказывать:
     -- Попала я, сударь, туда по той причине, что  была  тогда
крепостной девушкой, при доме наших князей прислуживала. Была я
сирота,  родитель мой, баяли, какой-то прохожий был, -- беглый,
скорее всего, -- незаконно обольстил мою матушку, да и  скрылся
бог  весть куда, а матушка, родивши меня, вскорости скончалась.
Ну и пожалели меня господа, взяли с дворни в  дом,  как  только
сравнялось  мне  тринадцать  лет  и  приставили  на побегушки к
молодой барыне, и я так чем-то полюбилась ей, что она  меня  ни
на час не отпускала от своей милости. Вот она-то и взяла меня с
собой  в войяж, как задумал молодой князь съездить с ней в свое
дедовское наследие, в эту самую  заглазную  деревню,  в  Крутые
Горы. Была та вотчина в давнем запустении, в безлюдии, -- так и
стоял  дом забитый, заброшенный с самой смерти дедушки, -- ну и
захотели наши молодые господа проведать ее.  А  какой  страшной
смертью помер дедушка, о том всем нам было ведомо по преданию.
     В   зале  что-то  слегка  треснуло  и  потом  упало,  чуть
стукнуло. Машенька скинула ноги с ларя и побежала  в  зал:  там
уже  пахло  гарью  от  упавшей  свечи.  Она замяла еще чадивший
свечной фитиль, затоптала затлевший ворс попоны и,  вскочив  на
стул, опять зажгла свечу от прочих горевших свечей, воткнутых в
серебряные  лунки  под  иконой, и приладила ее в ту, из которой
она выпала: перевернула ярким пламенем вниз, покапала  в  лунку
потекшим,  как горячий мед, воском, потом вставила, ловко сняла
тонкими пальцами нагар с других свечей  и  опять  соскочила  на
пол.
     -- Ишь  как весело затеплилось, -- сказала она, крестясь и
глядя на ожившее золото свечных огоньков.  --  И  какой  дух-то
церковный пошел!
     Пахло  сладким чадом, огоньки трепетали, лик образа древне
глядел из-за них в пустом кружке серебряного оклада. В верхние,
чистые стекла окон, густо обмерзших снизу серым инеем,  чернела
ночь  и близко белели отягощенные снежными пластами лапы ветвей
в  палисаднике.   Машенька   посмотрела   на   них,   еще   раз
перекрестилась и вошла опять в прихожую.
     -- Почивать  вам  пора,  сударь, -- сказала она, садясь на
ларь и сдерживая зевоту, прикрывая рот своей сухой  ручкой.  --
Ночь-то уж грозная стала.
     -- Почему грозная?
     -- А  потому,  что  потаенная,  когда лишь алектор, петух,
по-нашему, да еще нощной вран, сова, может не  спать.  Тут  сам
господь  землю  слушает,  самые главные звезды начинают играть,
проруби мерзнут по морям и рекам.
     -- А что ж ты сама не спишь по ночам?
     -- И я, сударь, сколько  надобно  сплю.  Старому  человеку
много ли сна полагается? Как птице на ветке.
     -- Ну, ложись, только доскажи мне про этого волка.
     -- Да  ведь  это  дело  темное,  давнее, сударь, -- может,
баллада одна.
     -- Как ты сказала?
     -- Баллада, сударь.  Так-то  все  наши  господа  говорили,
любили эти баллады читать. Я, бывало, слушаю -- мороз по голове
идет:
     Воет сыр-бор за горою,
     Метет в белом поле,
     Стала вьюга-непогода,
     Запала дорога...
     До чего хорошо, господи!
     -- Чем хорошо, Машенька?
     -- Тем и хорошо-с, что сам не знаешь чем. Жутко.
     -- В старину, Машенька, все жутко было.
     -- Как  сказать,  сударь?  Может,  и правда, что жутко, да
теперь-то все мило кажется. Ведь  когда  это  было?  Уж  так-то
давно, -- все царства-государства прошли, все дубы от древности
рассыпались,  все  могилки сровнялись с землей. Вот и это дело,
-- на дворне его слово в слово сказывали, а правда ли? Дело это
будто еще при великой царице было и будто оттого князь в Крутых
Горах сидел, что она на него за что-то  разгневалась,  заточила
его  вдаль  от  себя,  и он очень лют сделался -- пуще всего на
казнь рабов своих и на любовный блуд. Очень еще в силе  был,  а
касательно  наружности  отлично красив и будто бы не было ни на
дворне у него, ни по деревням его ни одной девушки, какую бы он
к себе, в свою сераль, на первую ночь не  требовал.  Ну  вот  и
впал  он  в самый страшный грех: польстился даже на новобрачную
сына своего родного. Тот в Петербурге в царской военной  службе
был, а когда нашел себе суженую, получил от родителя разрешение
на брак и женился, то, стало быть, приехал с новобрачной к нему
на  поклон,  в эти самые Крутые Горы. А он и прельстись на нее.
Про любовь, сударь, недаром поется:
     Жар любви во всяком царстве,
     Любится земной весь круг...
     И какой же может быть грех, если  хоть  и  старый  человек
мышлит  о  любимой,  вздыхает о ней? Да ведь тут-то дело совсем
иное было, тут вроде  как  родная  дочь  была,  а  он  на  блуд
простирал алчные свои намерения.
     -- Ну и что же?
     -- А то, сударь, что, заметивши такой родительский умысел,
решил  молодой князь тайком бежать. Подговорил конюхов, задарил
их всячески, приказал к полночи запрячь тройку порезвей, вышел,
крадучись, как только заснул старый  князь,  из  родного  дома,
вывел  молодую  жену  --  и был таков. Только старый князь и не
думал спать: он еще с вечера все узнал  от  своих  наушников  и
немедля  в  погоню  пошел.  Ночь,  мороз несказанный, аж кольцо
округ месяца лежит, снегов в степи выше роста человеческого,  а
ему  все  нипочем: летит, весь увешанный саблями и пистолетами,
верхом на коне, рядом со своим любимым доезжачим,  и  уж  видит
впереди  тройку с сыном. Кричит, как орел: стой, стрелять буду!
А там не слушают, гонят тройку во весь дух и  пыл.  Стал  тогда
старый  князь  стрелять  в  лошадей и убил на скаку сперва одну
пристяжную, правую, потом другую, левую, и уж  хотел  коренника
свалить, да глянул вбок и видит: несется на него по снегам, под
месяцем,   великий,  небывалый  волк,  с  глазами,  как  огонь,
красными и с сияньем округ головы! Князь давай палить и в него,
а он даже глазом не моргнул: вихрем нанесся на князя, прянул  к
нему на грудь -- и в единый миг пересек ему кадык клыком.