-- Ах,  какие  страсти,  Машенька, -- сказал я. -- Истинно
баллада!
     -- Грех, не смейтесь, сударь, -- ответила она. --  У  бога
всего много.
     -- Не   спорю,  Машенька.  Только  странно  все-таки,  что
написали этого волка как раз возле  могилы  князя,  зарезанного
им.
     -- Его  написали,  сударь,  по собственному желанию князя:
его домой  еще  живого  привезли,  и  он  успел  перед  смертью
покаяться  и причастье принять, а в последний свой миг приказал
написать того волка в церкви над своей  могилой:  в  назидание,
стало  быть,  всему  потомству княжескому. Кто ж его мог по тем
временам ослушаться? Да и  церковь-то  была  его  домашняя,  им
самим строенная.
     3 февраля 1938

     СТЕПА

     Перед   вечером,   по   дороге  в  Чернь,  молодого  купца
Красильщикова захватил ливень с грозой.
     Он, в  чуйке  с  поднятым  воротом  и  глубоко  надвинутом
картузе,  с  которого  текло  струями,  шибко  ехал  на беговых
дрожках, сидя верхом возле самого щитка, крепко упершись ногами
в высоких сапогах в переднюю ось,  дергая  мокрыми,  застывшими
руками  мокрые,  скользкие  ременные  вожжи,  торопя и без того
резвую  лошадь;  слева  от  него,   возле   переднего   колеса,
крутившегося  в целом фонтане жидкой грязи, ровно бежал, длинно
высунув язык, коричневый пойнтер.
     Сперва Красильщиков гнал по черноземной колее вдоль шоссе,
потом,  когда  она  превратилась  в  сплошной  серый  поток   с
пузырями,  свернул  на шоссе, задребезжал по его мелкому щебню.
Ни окрестных полей, ни неба уже давно не  было  видно  за  этим
потопом, пахнущим огуречной свежестью и фосфором; перед глазами
то  и  дело,  точно  знамение конца мира, ослепляющим рубиновым
огнем извилисто жгла сверху вниз по великой стене  туч  резкая,
ветвистая  молния, а над головой с треском летел шипящий хвост,
разрывавшийся вслед затем необыкновенными по своей  сокрушающей
силе  ударами.  Лошадь  каждый раз вся дергалась от них вперед,
прижимая уши, собака  шла  уже  скоком...  Красильщиков  рос  и
учился  в  Москве,  кончил  там университет, но, когда приезжал
летом в свою тульскую усадьбу, похожую на богатую  дачу,  любил
чувствовать  себя  помещиком-купцом,  вышедшим  из мужиков, пил
лафит и курил из золотого портсигара, а носил  смазные  сапоги,
косоворотку  и  поддевку,  гордился  своей  русской  статью,  и
теперь, в ливне и грохоте, чувствуя, как у него холодно льет  с
козырька и носа, полон был энергичного удовольствия деревенской
жизни. В это лето он часто вспоминал лето в прошлом году, когда
он, из-за связи с одной известной актрисой, промучился в Москве
до  самого  июля,  до  отъезда ее в Кисловодск: безделье, жара,
горячая вонь и  зеленый  дым  от  пылающего  в  железных  чанах
асфальта  в  развороченных  улицах, завтраки в Троицком низке с
актерами Малого театра, тоже  собиравшимися  на  Кавказ,  потом
сидение  в  кофейне  Трамблэ,  вечером  ожиданье  ее  у  себя в
квартире с мебелью в чехлах, с люстрами и картинами в кисее,  с
запахом   нафталина...  Летние  московские  вечера  бесконечны,
темнеет только к одиннадцати, и вот ждешь, ждешь -- ее все нет.
Потом наконец звонок -- и она, во всей своей летней нарядности,
и ее задыхающийся голос: "Прости, пожалуйста, весь день пластом
лежала от головной боли, совсем завяла твоя  чайная  роза,  так
спешила, что лихача взяла, голодна ужасно..."
     Когда ливень и сотрясающиеся перекаты грома стали стихать,
отходить  и  кругом стало проясняться, впереди, влево от шоссе,
показался  знакомый  постоялый  двор  старика-вдовца,  мещанина
Пронина.  До  города  оставалось  еще  двадцать  верст, -- надо
перегодить, подумал Красильщиков,  лошадь  вся  в  мыле  и  еще
неизвестно,  что  будет опять, ишь какая чернота в ту сторону и
все еще загорается... На переезде  к  постоялому  двору  он  на
рысях свернул и осадил возле деревянного крыльца.
     -- Дед! -- громко крикнул он. -- Принимай гостя!
     Но окна в бревенчатом доме под железной ржавой крышей были
темны,  на  крик  никто  не  отозвался. Красильщиков замотал на
щиток вожжи, поднялся  на  крыльцо  вслед  за  вскочившей  туда
грязной  и  мокрой  собакой,  --  вид  у нее был бешеный, глаза
блестели ярко и бессмысленно, -- сдвинул с потного лба  картуз,
снял  отяжелевшую  от воды чуйку, кинул ее на перила крыльца и,
оставшись в одной  поддевке  с  ременным  поясом  в  серебряном
наборе,  вытер  пестрое  от  грязных  брызг лицо и стал счищать
кнутовищем грязь с голенищ. Дверь в  сенцы  была  отворена,  но
чувствовалось, что дом пуст. Верно, скотину убирают, подумал он
и, разогнувшись, посмотрел в поле: не ехать ли дальше? Вечерний
воздух  был  неподвижен и сыр, с разных сторон бодро били вдали
перепела  в  отягченных  влагой  хлебах,  дождь  перестал,   но
надвигалась  ночь,  небо  и  земля угрюмо темнели, за шоссе, за
низкой чернильной грядой леса, еще гуще и мрачней чернела туча,
широко и зловеще вспыхивало красное  пламя  --  и  Красильщиков
шагнул  в  сенцы, нашарил в темноте дверь в горницу. Но горница
была темна и тиха, только где-то постукивали рублевые  часы  на
стене.  Он  хлопнул  дверью, повернул налево, нашарил и отворил
другую, в избу: опять никого,  одни  мухи  сонно  и  недовольно
загудели в жаркой темноте на потолке.