-- Замолчи, -- строго  сказал  Красильщиков.  --  На  днях
приеду к твоему отцу и скажу, что женюсь на тебе. Слышала?
     Она  села  на  ноги,  сразу оборвав рыдания, тупо раскрыла
мокрые лучистые глаза:
     -- Правда?
     -- Конечно, правда.
     -- Мне на Крещенье  уж  шестнадцатый  пошел,  --  поспешно
сказала она.
     -- Ну вот, значит, через полгода и венчаться можно...
     Воротясь домой, он тотчас стал собираться и к вечеру уехал
на тройке  на  железную  дорогу.  Через  два  дня  он был уже в
Кисловодске.
     5 октября 1938

     МУЗА

     Я был тогда уже не первой молодости,  но  вздумал  учиться
живописи,  --  у  меня  всегда была страсть к ней, -- и, бросив
свое имение в Тамбовской губернии, провел зиму в  Москве:  брал
уроки  у  одного  бездарного, но довольно известного художника,
неопрятного  толстяка,  отлично  усвоившего   себе   все,   что
полагается: длинные волосы, крупными сальными кудрями закинутые
назад, трубка в зубах, бархатная гранатовая куртка, на башмаках
грязно-серые  гетры, -- я их особенно ненавидел, -- небрежность
в обращении, снисходительное поглядывание прищуренными  глазами
на работу ученика и это как бы про себя:
     -- Занятно, занятно... Несомненные успехи...
     Жил  я  на  Арбате,  рядом с рестораном "Прага", в номерах
"Столица". Днем работал у  художника  и  дома,  вечера  нередко
проводил  в  дешевых  ресторанах  с разными новыми знакомыми из
богемы, и молодыми и потрепанными, но  одинаково  приверженными
бильярду  и  ракам  с  пивом...  Неприятно и скучно я жил! Этот
женоподобный,  нечистоплотный  художник,   его   "артистически"
запущенная,  заваленная  всякой  пыльной бутафорией мастерская,
эта сумрачная "Столица"... В памяти осталось: непрестанно валит
за окнами снег, глухо гремят, звонят по Арбату  конки,  вечером
кисло  воняет пивом и газом в тускло освещенном ресторане... Не
понимаю, почему я вел такое  жалкое  существование,  --  был  я
тогда далеко не беден.
     Но  вот  однажды  в  марте,  когда  я  сидел дома, работая
карандашами, и в отворенные фортки двойных  рам  несло  уже  не
зимней  сыростью мокрого снега и дождя, не по-зимнему цокали по
мостовой подковы и как будто музыкальнее звонили конки,  кто-то
постучал  в  дверь  моей  прихожей.  Я  крикнул: кто там? -- но
ответа не последовало.  Я  подождал,  опять  крикнул  --  опять
молчание,  потом  новый  стук. Я встал, отворил: у порога стоит
высокая девушка в серой зимней шляпке, в сером прямом пальто, в
серых ботиках, смотрит в упор, глаза цвета желудя,  на  длинных
ресницах,  на лице и на волосах под шляпкой блестят капли дождя
и снега; смотрит и говорит:
     -- Я консерваторка, Муза Граф. Слышала, что вы  интересный
человек, и пришла познакомиться. Ничего не имеете против?
     Довольно удивленный, я ответил, конечно, любезностью:
     -- Очень    польщен,    милости   прошу.   Только   должен
предупредить, что слухи, дошедшие до вас,  вряд  ли  правильны:
ничего интересного во мне, кажется, нет.
     -- Во  всяком  случае,  дайте  мне  войти, не держите меня
перед дверью, -- сказала она, все так же прямо смотря на  меня.
-- Польщены, так принимайте.
     И,   войдя,   стала,   как   дома,   снимать   перед  моим
серо-серебристым,   местами   почерневшим   зеркалом    шляпку,
поправлять  ржавые  волосы,  скинула  и бросила на стул пальто,
оставшись в клетчатом фланелевом платье, села на диван,  шмыгая
мокрым от снега и дождя носом, и приказала:
     -- Снимите с меня ботики и дайте из пальто носовой платок.
     Я подал платок, она утерлась и протянула мне ноги.
     -- Я  вас  видела  вчера  на концерте Шора, -- безразлично
сказала она.
     Сдерживая глупую улыбку удовольствия и недоумения, --  что
за странная гостья! -- я покорно снял один за другим ботики. От
нее  еще  свежо  пахло  воздухом,  и  меня волновал этот запах,
волновало   соединение   ее   мужественности   со   всем    тем
женственно-молодым,  что  было  в  ее  лице, в прямых глазах, в
крупной и красивой руке, -- во всем, что оглянул и почувствовал
я, стаскивая ботики из-под ее платья,  под  которым  округло  и
полновесно  лежали ее колени, видя выпуклые икры в тонких серых
чулках и удлиненные ступни в открытых лаковых туфлях.
     Затем она удобно уселась  на  диване,  собираясь,  видимо,
уходить  не скоро. Не зная, что говорить, я стал расспрашивать,
от кого и что она слышала про меня и  кто  она,  где  и  с  кем
живет. Она ответила.
     -- От  кого  и  что слышала, неважно. Пошла больше потому,
что увидела на концерте. Вы довольно красивы. А я дочь доктора,
живу от вас недалеко, на Пречистенском бульваре.
     Говорила она как-то неожиданно и кратко. Я, опять не зная,
что сказать, спросил:
     -- Чаю хотите?
     -- Хочу, -- сказала она. -- И прикажите, если у  вас  есть
деньги,  купить у Белова яблок ранет, -- тут, на Арбате. Только
поторопите коридорного, я нетерпелива.
     -- А кажетесь такой спокойной.
     -- Мало ли что кажется...
     Когда коридорный принес самовар и мешочек с яблоками,  она
заварила чай, перетерла чашки, ложечки...
     А  съевши  яблоко и выпив чашку чаю, глубже подвинулась на
диване и похлопала рукой возле себя:
     -- Теперь сядьте ко мне.