Я нашел  службу:  преподавал  английский язык группе взрослых
парижан шестнадцатого округа.  Затем в продолжение двух зим  был
учителем  мужской гимназии.  Иногда я пользовался знакомствами в
среде психиатров и работников по общественному призрению,  чтобы
с  ними  посещать разные учреждения,  как,  например,  сиротские
приюты и школы для малолетних преступниц,  где  на  бледных,  со
слипшимися  ресницами  отроковиц  я  мог  взирать  с  той полной
безнаказанностью, которая нам даруется в сновидениях.
   А теперь хочу изложить следующую мысль. В возрастных пределах
между  девятью  и  четырнадцатью  годами  встречаются   девочки,
которые для некоторых очарованных странников, вдвое или во много
раз старше них,  обнаруживают истинную свою сущность -  сущность
не   человеческую,   а  нимфическую  (т.е.  демонскую);  и  этих
маленьких избранниц я предлагаю именовать так: нимфетки.
   Читатель заметит,  что  пространственные  понятия  я  заменяю
понятиями времени.  Более того: мне бы хотелось, чтобы он увидел
эти пределы,  9 - 14,  как зримые очертания (зеркалистые отмели,
алеющие скалы) очарованного острова,  на котором водятся эти мои
нимфетки   и   который   окружен   широким   туманным   океаном.
Спрашивается:  в этих  возрастных  пределах  все  ли  девочки  -
нимфетки?  Разумеется,  нет. Иначе мы, посвященные, мы, одинокие
мореходы,  мы,  нимфолепты,  давно бы сошли с ума.  Но и красота
тоже  не  служит  критерием,  между тем как вульгарность (или то
хотя бы,  что зовется вульгарностью в той или другой  среде)  не
исключает  непременно  присутствия  тех  таинственных черт - той
сказочно-странной   грации,   той   неуловимой,    переменчивой,
душеубийственной,   вкрадчивой   прелести,  -  которые  отличают
нимфетку  от   сверстниц,   несравненно   более   зависящих   от
пространственного мира единовременных явлений, чем от невесомого
острова завороженного времени, где Лолита играет с ей подобными.
Внутри тех же возрастных границ число настоящих нимфеток гораздо
меньше числа некрасивых  или  просто  "миленьких(TM),  или  даже
"смазливых",   но   вполне  заурядных,  пухленьких,  мешковатых,
холоднокожих,  человечьих по природе своей девочек,  с  круглыми
животиками, с косичками, таких, которые могут или не могут потом
превратиться в красивых, как говорится, женщин (посмотрите-ка на
иную   гадкую   пышечку   в   черных   чулках  и  белой  шляпке,
перевоплощающуюся  в  дивную  звезду  экрана).  Если   попросить
нормального  человека  отметить  самую  хорошенькую на групповом
снимке школьниц или гэрл-скаутов, он не всегда ткнет в нимфетку.
Надобно  быть  художником  и сумасшедшим,  игралищем бесконечных
скорбей,   с   пузырьком   горячего   яда   в   корне   тела   и
сверхсладострастным пламенем, вечно пылающим в чутком хребте (о,
как приходится нам ежиться и хорониться!), дабы узнать сразу, по
неизъяснимым  приметам  -  по  слегка кошачьему очерку скул,  по
тонкости и шелковистости  членов  и  еще  по  другим  признакам,
перечислить которые мне запрещают отчаяние, стыд, слезы нежности
- маленького смертоносного демона в  толпе  обыкновенных  детей:
она-то,  нимфетка,  стоит среди них, неузнанная и сама не чующая
своей баснословной власти.
   И еще:  ввиду примата времени в этом колдовском деле, научный
работник должен быть готов принять во внимание,  что  необходима
разница в несколько лет (я бы сказал, не менее десяти, но обычно
в тридцать или сорок -  и  до  девяноста  в  немногих  известных
случаях)  между  девочкой  и  мужчиной  для того,  чтобы тот мог
подпасть  под   чары   нимфетки.   Тут   вопрос   приспособления
хрусталика,  вопрос  некоторого  расстояния,  которое внутренний
глаз с приятным  волнением  превозмогает,  и  вопрос  некоторого
контраста,  который разум постигает с судорогой порочной услады.
"Когда я  был  ребенком  и  она  ребенком  была"  (вс  Эдгаровый
перегар),  моя  Аннабелла  не была для меня нимфеткой:  я был ей
ровня;  задним числом я сам был фавненком на том же  очарованном
острове времени; но нынче, в сентябре 1952-го года, по истечении
двадцати девяти лет,  мне думается,  что я могу разглядеть в ней
исходное роковое наваждение.  Мы любили преждевременной любовью,
отличавшейся тем неистовством, которое так часто разбивает жизнь
зрелых людей.  Я был крепкий паренек и выжил; но отрава осталась
в ране,  и вот я уже мужал в  лоне  нашей  цивилизации,  которая
позволяет  мужчине увлекаться девушкой шестнадцатилетней,  но не
девочкой двенадцатилетней.
   Итак, немудрено,   что  моя  взрослая  жизнь  в  Европе  была
чудовищно двойственна.  Во вне я имел так называемые  нормальные
сношения  с земнородными женщинами,  у которых груди тыквами или
грушами,  внутри же я был сжигаем в адской печи  сосредоточенной
похоти,  возбуждаемой  во  мне  каждой  встречной  нимфеткой,  к
которой я,  будучи законоуважающим трусом, не смел подступиться.
Громоздкие    человечьи    самки,   которыми   мне   дозволялось
пользоваться,  служили лишь паллиативом.  Я готов поверить,  что
ощущения,  мною  извлекаемые из естественного соития,  равнялись
более или  менее  тем,  которые  испытывают  нормальные  большие
мужчины, общаясь с нормальными большими женщинами в том рутинном
ритме,  который сотрясает мир;  но беда в том, что этим господам
не  довелось,  как  довелось  мне,  познать проблеск несравненно
более пронзительного блаженства.  Тусклейший из моих к  поллюции
ведущих  снов был в тысячу раз красочнее прелюбодеяний,  которые
мужественнейший  гений  или  талантливейший  импотент  могли  бы
вообразить. Мой мир был расщеплен. Я чуял присутствие не одного,
а двух полов,  из коих ни тот,  ни другой не был моим;  оба были
женскими  для  анатома;  для меня же,  смотревшего сквозь особую
призму чувств,  "они были столь же  различны  между  собой,  как
мечта и мачта". Все это я теперь рационализирую, но в двадцать -
двадцать пять лет я не так ясно разбирался в  своих  страданиях.