Тело  отлично знало,  чего оно жаждет,  но мой рассудок отклонял
каждую  его  мольбу.  Мной  овладевали  то  страх  и  стыд,   то
безрассудный   оптимизм.   Меня   душили  общественные  запреты.
Психоаналисты     манили     меня     псевдоосвобождением     от
либидобелиберды.   То,  что  единственными  объектами  любовного
трепета  были  для  меня  сестры  Аннабеллы,  ее  наперсницы   и
кордебалет,     мне     казалось     подчас    предзнаменованием
умопомешательства.  Иногда же я говорил себе, что все зависит от
точки зрения и что,  в сущности,  ничего нет дурного в том,  что
меня до одури волнуют малолетние девочки. Позволю себе напомнить
читателю,  что  в  Англии,  с  тех  пор  как был принят закон (в
1933-ем году) о Детях и Молодых Особах, термин "гэрл-чайльд" (т.
е.  девочка) определяется,  как "лицо женского пола,  имеющее от
роду свыше восьми и меньше четырнадцати  лет"  (после  чего,  от
четырнадцати  до  семнадцати,  статут  определяет  это  лицо как
"молодую особу").  С другой  стороны,  в  Америке,  а  именно  в
Массачусетсе; термин "уэйуард чайльд" (непутевое дитя) относится
технически к девочке между семью и семнадцатью  годами,  которая
"общается  с порочными и безнравственными лицами".  Хью Броутон,
полемический писатель времен Джемса Первого,  доказал, что Рахаб
была  блудницей  в  десять  лет.  Все это крайне интересно,  и я
допускаю,  что вы уже видите,  как  у  меня  пенится  рот  перед
припадком - но нет,  ничего не пенится, я просто пускаю выщелком
разноцветные блошки счастливых мыслей в соответствующую чашечку.
Вот   еще  картинки.  Вот  Виргилий,  который  (цитирую  старого
английского поэта) "нимфетку в тоне пел  одном",  хотя  по  всей
вероятности   предпочитал  перитон  мальчика.  Вот  две  из  еще
несозревших дочек короля Ахнатена и его  королевы  Нефертити,  у
которых  было  шесть таких - нильских,  бритоголовых,  голеньких
(ничего,  кроме множества  рядов  бус),  с  мягкими  коричневыми
щенячьими  брюшками,  с  длинными  эбеновыми  глазами,  спокойно
расположившиеся на подушках и совершенно целые после трех  тысяч
лет.  Вот  ряд десятилетних невест,  которых принуждают сесть на
фасциний  -  кол  из  слоновой  кости  в  храмах   классического
образования.  Брак  и  сожительство  с  детьми  встречаются  еще
довольно   часто    в    некоторых    областях    Индии.    Так,
восьмидесятилетние  старики-лепчанцы  сочетаются с восьмилетними
девочками,  и кому какое дело.  В  конце  концов  Данте  безумно
влюбился  в  свою  Беатриче,  когда минуло только девять лет ей,
такой искрящейся,  крашеной,  прелестной,  в пунцовом  платье  с
дорогими каменьями,  а было это в 1274-ом году, во Флоренции, на
частном пиру,  в веселом мае месяце.  Когда же Петрарка  безумно
влюбился в свою Лаурину, она была белокурой нимфеткой двенадцати
лет,  бежавшей на ветру, сквозь пыль и цветень, сама как летящий
цветок, среди прекрасной равнины, видимой с Воклюзских холмов.
   Но давайте будем чопорными  и  культурными.  Гумберт  Гумберт
усердно старался быть хорошим.  Ей-Богу,  старался. Он относился
крайне бережно к обыкновенным  детям,  к  их  чистоте,  открытой
обидам,  и  ни  при  каких  обстоятельствах  не  посягнул  бы на
невинность ребенка,  если была хотя бы отдаленнейшая возможность
скандала.  Но как билось у бедняги сердце,  когда среди невинной
детской толпы он замечал ребенка-демона,  "enfant  charmante  et
fourbe"  -  глаза с поволокой,  яркие губы,  десять лет каторги,
коли покажешь ей, что глядишь на нее. Так шла жизнь. Гумберт был
вполне способен иметь сношения с Евой,  но Лилит была той, о ком
он мечтал.  Почкообразная стадия в развитии грудей  рано  (в  10
7/10   лет)   наступает   в   череде   соматических   изменений,
сопровождающих  приближение  половой   зрелости.   А   следующий
известный  нам  признак  -  это первое появление (в 11 2/10 лет)
пигментированных волосков. Моя чашечка полным-полна блошек.
   Кораблекрушение. Коралловый  остров.  Я один с озябшей дочкой
утонувшего пассажира.  Душенька,  ведь это  только  игра!  Какие
чудесные приключения я, бывало, воображы, сидя на твердой скамье
в городском парке и притворяясь  погруженным  в  мреющую  книгу.
Вокруг мирного эрудита свободно резвились нимфетки,  как если бы
он был приглядевшейся парковой статуей или частью светотени  под
старым  деревом.  Как-то  раз совершенная красотка в шотландской
юбочке с грохотом поставила тяжеловооруженную ногу подле меня на
скамейку,  дабы окунуть в меня свои голые руки и затянуть ремень
роликового конька - и я растворился в солнечных пятнах,  заменяя
книжкой фиговый лист, между тем как ее русые локоны падали ей на
поцарапанное колено,  и древесная тень,  которую я с нею  делил,
пульсировала  и  таяла  на  ее икре,  сиявшей так близко от моей
хамелеоновой щеки. Другой раз рыжеволосая школьница повисла надо
мною  в  вагоне  метро,  и  оранжевый пушок у нее под мышкой был
откровением, оставшимся на много недель у меня в крови. Я бы мог
пересказать   немало   такого   рода  односторонних  миниатюрных
романов.  Окончание некоторых из них бывало  приправлено  адовым
снадобием.  Бывало,  например,  я  замечал  с  балкона ночью,  в
освещенном  окне  через  улицу,  нимфетку,  раздевающуюся  перед
услужливым  зеркалом.  В  этой обособленности,  в этом отдалении
видение  приобретало   невероятно   пряную   прелесть,   которая
заставляла  меня,  балконного  зрителя,  нестись  во весь опор к
своему одинокому утолению.  Но с бесовской  внезапностью  нежный
узор наготы, уже принявший от меня дар поклонения, превращался в
озаренный лампой отвратительно голый локоть мужчины  в  исподнем
белье,  читающего  газету у отворенного окна в жаркой,  влажной,
безнадежной летней ночи.