Скакание через   веревочку.   Скакание   на   одной  ноге  по
размеченной мелом панели.  Незабвенная старуха в черном, которая
сидела  рядом  со  мной  на парковой скамье,  на пыточной скамье
моего  блаженства  (нимфетка  подо   мной   старалась   нащупать
укатившийся стеклянный шарик),  и которая спросила меня - наглая
ведьма - не болит ли у меня живот.  Ах,  оставьте  меня  в  моем
зацветающем парке,  в моем мшистом саду. Пусть играют они вокруг
меня вечно, никогда не взрослея.

                            б

   Кстати: я часто спрашивал себя, что случалось с ними потом, с
этими  нимфетками.  В  нашем  чугунно-решетчатом  мире  причин и
следствий,  не могло ли  содрогание,  мною  выкраденное  у  них,
отразиться на их будущем?  Вот, была моей - и никогда не узнает.
Хорошо.  Но не скажется ли это впоследствии, не напортил ли я ей
как-нибудь  в  ее  дальнейшей судьбе тем,  что вовлек ее образ в
свое тайное сладострастие? О, это было и будет предметом великих
и ужасных сомнений!
   Я выяснил,  однако, во что они превращаются, эти обаятельные,
сумасводящие нимфетки, когда подрастают. Помнится, брел я как-то
под  вечер  по  оживленной  улице,  весною,  в  центре   Парижа.
Тоненькая  девушка  небольшого  роста  прошла  мимо  меня скорым
тропотком на высоких каблучках;  мы одновременно оглянулись; она
остановилась,  и  я подошел к ней.  Голова.  ее едва доходила до
моей нагрудной шерсти;  личико было круглое,  с ямочками,  какое
часто  встречается  у  молодых  француженок.  Мне понравились ее
длинные ресницы и жемчужно-серый tailleur,  облегавший  ее  юное
тело,  которое  еще хранило (вот это-то и было нимфическим эхом,
холодком  наслаждения,  взмывом  в  чреслах)   что-то   детское,
примешивавшееся  к  профессиональному frbtillement ее маленького
ловкого зада. Я осведомился о ее цене, и она немедленно ответила
с  музыкальной  серебряной  точностью  (птица  -  сущая птица!):
"Cent".  Я попробовал поторговаться, но она оценила дикое глухое
желание  у  меня  в  глазах,  устремленных  с такой высоты на ее
круглый лобик и зачаточную шляпу (букетик да бант):  "Tant pis",
-  произнесла  она,  перемигнув,  и сделала вид,  что уходит.  Я
подумал:  ведь всего три года тому назад я мог видеть,  как  она
возвращается домой из школы! Эта картина решила дело. Она повела
меня вверх по обычной крутой лестнице с обычным сигналом звонка,
уведомлямщим   господина,   не   желающего   встретить   другого
господина,  что путь свободен или несвободен  -  унылый  путь  к
гнусной комнатке,  состоящей из кровати и биде.  Как обычно, она
прежде всего потребовала свой petit cadeau,  и,  как  обычно,  я
спросил ее имя (Monique) и возраст (восемнадцать). Я был отлично
знаком с банальными ухватками проституток:  ото всех них слышишь
это  dixhuit  -  четкое чирикание с ноткой мечтательного обмана,
которое они издают, бедняжки, до десяти раз в сутки. Но в данном
случае  было  ясно,  что Моника скорее прибавляет,  чем убавляет
себе  годика  два.  Это  я  вывел  из  многих  подробностей   ее
компактного,  как  бы точеного и до странности неразвитого тела.
Поразительно быстро раздевшись,  она постояла с минуту  у  окна,
наполовину  завернувшись  в  мутную  кисею  занавески,  слушая с
детским удовольствием (что в книге было бы халтурой) шарманщика,
игравшего  в  уже  налитом сумерками дворе.  Когда я осмотрел ее
ручки и обратил ее внимание на грязные ногти,  она  проговорила,
простодушно нахмурясь:  "Oui, се n'est pas bien", - и пошла было
к рукомойнику, но я сказал, что это неважно, совершенно неважно.
Со своими подстриженными темными волосами, светло-серым взором и
бледной кожей она была исключительно очаровательна.  Бедра у нее
были не шире, чем у присевшего на корточки мальчика. Более того,
я без колебания могу утверждать (и вот, собственно, почему я так
благодарно   длю   это   пребывание   с   маленькой   Моникой  в
кисейно-серой келье воспоминания),  что из тех восьмидесяти  или
девяноста  шлюх,  которые  в  разное  время по моей просьбе мною
занимались,  она была единственной,  давшей мне  укол  истинного
наслаждения.  "Il etait malin, celui, qui а invente се truc-la",
любезно заметила она и вернулась в одетое  состояние  с  той  же
высокого стиля быстротой, с которой из него вышла.
   Я спросил,  не даст ли она мне еще одно, более основательное,
свидание  в  тот  же  вечер,  и она обещала встретить меня около
углового кафэ,  прибавив,  что в течение  всей  своей  маленькой
жизни  никогда  еще  никого  не надула.  Мы возвратились в ту же
комнату.  Я не мог удержаться,  чтобы не сказать ей,  какая  она
хорошенькая,  на что она ответила скромно: "Tu es bien gentil de
dire cа",  - а потом,  заметив то,  что я заметил сам в зеркале,
отражавшем наш тесный Эдем,  а именно: ужасную гримасу нежности,
искривившую мне рот,  исполнительная Моника (о,  она  несомненно
была в свое время нимфеткой!) захотела узнать, не стереть ли ей,
avant qu'on se couche,  слой краски с губ на случай, если захочу
поцеловать ее.  Конечно, захочу. С нею я дал себе волю в большей
степени,  чем с какой-либо другой молодой гетерой,  и в ту  ночь
мое последнее впечатление от Моники и ее длинных ресниц отзывает
чем-то веселым,  чего нет в других  воспоминаниях,  связанных  с
моей  унизительной,  убогой и угрюмой половой жизнью.  Вид у нее
был необыкновенно довольный,  когда я дал ей  пятьдесят  франков
сверх  уговора,  после  чего  она засеменила в ночную апрельскую
морось с тяжелым Гумбертом,  валившим следом за ее узкой спиной.