Остановившись  перед витриной,  она произнесла с большим смаком:
"Je vais m'acheter des bas!" -  и  не  дай  мне  Бог  когда-либо
забыть маленький лопающийся звук детских губ этой парижаночки на
слове "bas",  произнесенном  ею  так  сочно,  что  "а"  чуть  не
превратилось в краткое бойкое "о".
   Следующее наше свидание состоялось  на  другой  день,  в  два
пятнадцать пополудни у меня на квартире,  но оно оказалось менее
удовлетворительным:  за ночь она как бы повзрослела,  перешла  в
старший класс и к тому же была сильно простужена. Заразившись от
нее насморком,  я отменил четвертую встречу - да, впрочем, и рад
был   прервать   рост   чувства,   угрожавшего  обременить  меня
душераздирающими грезами и вялым разочарованием.  Так пускай  же
она  останется гладкой тонкой Моникой - такой,  какою она была в
продолжение тех двух-трех  минут,  когда  беспризорная  нимфетка
просвечивала сквозь деловитую молодую проститутку.
   Мое недолгое с нею знакомство  навело  меня  на  ряд  мыслей,
которые  верно покажутся довольно очевидными читателю,  знающему
толк в этих делах.  По объявлению в непристойном  журнальчике  я
очутился,  в  один  предприимчивый  день,  в конторе некоей Mlle
Edith,  которая начала с того,  что предложила мне выбрать  себе
спутницу  жизни  из  собрания  довольно  формальных фотографий в
довольно засаленном альбоме ("Regardez-moi cette belle brune?" -
уже  в  подвенечном  платье).  Когда  же  я  оттолкнул  альбом и
неловко,  с  усилием,  высказал  свою  преступную   мечту,   она
посмотрела  на  меня,  будто  собираясь  меня прогнать.  Однако,
поинтересовавшись,  сколько я  готов  выложить,  она  соизволила
обещать  познакомить  меня  с лицом,  которое "могло бы устроить
дело".  На другой  день  астматическая  женщина,  размалеванная,
говорливая,    пропитанная    чесноком,    с    почти   фарсовым
провансальским выговором и  черными  усами  над  лиловой  губой,
повела  меня в свое собственное,  по-видимому,  обиталище и там,
предварительно  наделив  звучным  лобзанием   собранные   пучком
кончики   толстых  пальцев,  дабы  подчеркнуть  качество  своего
лакомого,  как розанчик, товара, театрально отпахнула занавеску,
за  которой  обнаружилась половина,  служившая по всем признакам
спальней большому и нетребовательному  семейству;  но  на  сцене
сейчас  никого  не  было,  кроме  чудовищно упитанной,  смуглой,
отталкивающе некрасивой девушки, лет по крайней мере пятнадцати,
с малиновыми  лентами в тяжелых черных косах,  которая сидела на
стуле и нарочито няньчила  лысую  куклу.  Когда  я  отрицательно
покачал гoловой   и  попытался  выбраться  из  ловушки,  сводня,
учащенно лопоча,  начала стягивать грязно-серую фуфайку с  бюста
молодой  великанши,  а  затем,  убедившись  в моем решении уйти,
потребовала "son argent".  Дверь в глубине комнаты отворилась, и
двое мужчин,  выйдя из кухни,  где они обедали, присоединились к
спору.  Были они какого-то кривого  сложения,  с  голыми  шеями,
чернявые;  один  из них был в темных очках.  Маленький мальчик и
замызганный,  колченогий младенец замаячили где-то  за  ними.  С
наглой   логичностью,  присущей  кошмарам,  разъяренная  сводня,
указав на мужчину в очках,  заявила,  что  он  прежде  служил  в
полиции - так что лучше,  мол,  раскошелиться. Я подошел к Марии
(ибо таково было  ее  звездное  имя),  которая  к  тому  времени
преспокойно переправила свои грузные ляжки со стула в спальне на
табурет за кухонным столом,  чтобы там снова приняться за суп, а
младенец  между  тем  поднял с полу ему принадлежавшую куклу.  В
порыве жалости,  сообщавшей  некий  драматизм  моему  идиотскому
жесту,  я сунул деньги в ее равнодушную руку.  Она сдала мой дар
экс-сыщику, и мне было разрешено удалиться.

     7

   Я не знаю, был ли альбом свахи добавочным звеном в ромашковой
гирлянде  судьбы - но,  как бы то ни было,  вскоре после этого я
решил жениться.  Мне пришло в голову, что ровная жизнь, домашний
стол,    все    условности   брачного   быта,   профилактическая
однообразность постельной деятельности и - как знать  -  будущий
рост некоторых нравственных ценностей,  некоторых чисто духовных
эрзацев,  могли бы помочь мне - если не отделаться от порочных и
опасных  позывов,  то  по крайней мере мирно с ними справляться.
Небольшое имущество,  доставшееся мне после кончины отца (ничего
особенного  -  "Мирану"  он  давно  продал)  в  придачу  к  моей
поразительной, хоть и  несколько  брутальной,  мужской  красоте,
позволило   мне   со   спокойной   уверенностью   пуститься   на
соответствующие поиски.  Хорошенько  осмотревшись,  я  остановил
свой  выбор  на  дочери польского доктора:  добряк лечил меня от
сердечных перебоев и припадков головокружения.  Иногда мы с  ним
играли  в  шахматы;  его дочь смотрела на меня из-за мольберта и
мной одолженные  ей  глаза  или  костяшки  рук  вставляла  в  ту
кубистическую  чепуху,  которую  тогдашние  образованные барышни
писали вместо персиков и овечек. Позволю себе повторить тихо, но
внушительно:  я был,  и еще остался,  невзирая на свои бедствия,
исключительным красавцем,  со сдержанными движениями,  с мягкими
темными   волосами   и   как   бы   пасмурной,   но   тем  более
привлекательной осанкой большого тела.  При такой мужественности
часто   случается,   что   в   удобопоказуемых  чертах  субъекта
отражается что-то хмурое и воспаленное, относящееся до того, что
ему  приходится  скрывать.  Так было и со мной.  Увы,  я отлично
знал,  что мне стоит только прищелкнуть пальцами, чтобы получить
любую  взрослую особу,  избранную мной;  я даже привык оказывать
женщинам не слишком много внимания,  боясь именно того,  что  та
или другая плюхнется, как налитой соком плод, ко мне на холодное
лоно. Если бы я был, что называется, "средним французом", охочим
до   разряженных   дам,  я  легко  бы  нашел  между  обезумелыми
красавицами,  плескавшими  в   мою   угрюмую   скалу,   существо
значительно  более  пленительное,  чем  моя  Валерия.  Но в этом
выборе  я  руководился  соображениями,   которые   по   существу
сводились - как я слишком поздно понял - к жалкому компромису. И
все это только показывает,  как ужасно глуп был бедный Гумберт в
любовных делах.