8

   Хоть я говорил себе, что мне всего лишь нужно сублимированное
pot-au-feu и  живые  ножны,  однако  то,  что  мне  нравилось  в
Валерии,   это  была  ее  имперсонация  маленькой  девочки.  Она
прикидывалась малюткой не потому, что раскусила мою тайну: таков
был  просто  ее  собственный стиль - и я попался.  На самом деле
этой девочке было по крайней мере под тридцать (никогда я не мог
установить ее точный возраст,  ибо даже ее паспорт лгал),  и она
давно   уже   рассталась    со    своей    девственностью    при
обстоятельствах,  менявшихся по настроению ее памяти.  Я же,  со
своей стороны,  был наивен, как только может быть наивен человек
с сексуальным изъяном.  Она казалась какой-то пушистой и резвой,
одевалась 6 la gamine,  щедро  показывала  гладкие  ноги,  умела
подчеркнуть  белизну подъема ступни черным бархатом туфельки,  и
надувала  губки,  и  переливалась  ямочками,   и   кружилась   в
тирольской  юбке,  и  встряхивала  короткими белокурыми волосами
самым что ни на есть трафаретным образом.
   После краткого  обряда в ратуше я привез ее на новую квартиру
и несколько удивил ее тем,  что до  начала  какихлибо  нежностей
заставил  ее  переодеться  в  простую  детскую  ночную  сорочку,
которую мне удалось украсть из платяного шкафа в сиротском доме.
Брачная ночь выдалась довольно забавная, и моими стараньями дура
моя к утру была в  истерике.  Но  действительность  скоро  взяла
верх.  Обелокуренный  локон выявил свой чернявый корешок;  пушок
превратился в колючки на бритой голени;  подвижный влажный  рот,
как я его ни набивал любовью, обнаружил свое мизерное сходство с
соответствующей частью  на  заветном  портрете  ее  жабоподобной
покойной матушки;  и вскоре, вместо бледного уличного подростка,
у  Гумберта  Гумберта  оказалась  на  руках  большая,   дебелая,
коротконогая, грудастая и совершенно безмозглая баба.
   Это положение длилось с 1935-го года по 1939-ый. Единственным
достоинством Валерии была кротость,  и как ни странно,  от этого
было уютно в нашей убогой квартирке:  две комнатки, дымный вид в
одном окне, кирпичная стена в другом, крохотная кухня, башмачной
формы ванна,  в которой я чувствовал себя Маратом,  даром что не
было белошеей девочки,  чтобы меня заколоть.  Мы провели с женой
немало безмятежных вечеров -  она,  углубившись  в  свой  "Paris
Soir",   я,  работая  за  валким  столиком.  Мы  посещали  кино,
велодром,  боксовые состязания.  К ее пресной плоти я  обращался
лишь изредка,  только в минуты крайней нужды, крайнего отчаяния.
У бакалейщика по ту сторону улицы  была  маленькая  дочка,  тень
которой сводила меня с ума; впрочем, с помощью Валерии, я все же
находил некоторые законные исходы из моей  фантастической  беды.
Что  же касается домашнего стола,  то мы без слов отставили pot-
au-feu и питались главным образом в узком ресторанчике  с  одним
длинным  столом  на  rue  Bonaparte,  где  общая скатерть была в
винных пятнах и преобладал иностранный говор.  А  в  доме  рядом
антиквар   выставил   в   загроможденной  витрине  великолепный,
цветистый  -  зеленый,  красный,  золотой  и  чернильно-синий  -
старинный   американский   эстамп,  на  котором  был  паровоз  с
гигантской трубой,  большими причудливыми  фонарями  и  огромным
скотосбрасывателем, увлекающий свои фиолетовые вагоны в грозовую
степную  ночь  и   примешивающий   обильный,   черный,   искрами
поблескивающий дым к косматым ее тучам.
   В них  что-то  блеснуло.  Летом   1939-го   года   умер   мой
американский  дядюшка,  оставив  мне ежегодный доход в несколько
тысяч долларов с условием,  что перееду в  Соединенные  Штаты  и
займусь   делами   его   фирмы.  Эта  перспектива  пришлась  мне
чрезвычайно по сердцу.  Я чувствовал,  что моя жизнь нуждается в
встряске.  И  было  еще  кое-что:  молевые проединки появились в
плюше супружеского уюта.  Последнее время  я  замечал,  что  моя
толстая   Валерия   как-то   изменилась  -  выказывает  странное
беспокойство,  иногда даже нечто вроде раздражения,  а  это  шло
вразрез   с  установленным  характером  персонажа,  которого  ей
полагалось у меня играть.  Когда я ее  уведомил,  что  мы  скоро
поплывем  в  Нью-Йорк,  она приуныла и задумалась.  Была доконая
возня с ее  документами.  У  нее  оказался  дурацкий  Нансенский
паспорт,  и  получению  визы  почему-то  никак не способствовало
швейцарское гражданство мужа.  Я объяснял необходимостью стояния
в хвостах в префектуре и всякими другими неприятностями ее вялое
и неотзывчивое настроение,  на которое никак не действовали  мои
описания Америки, страны розовых детей и громадных деревьев, где
жизнь будет настолько лучше, чем в скучном, сером Париже.
   Однажды утром  (ее бумаги были уже почти приведены в порядок)
мы выходили из какого-то официального здания,  как  вдруг  вижу,
что  переваливающаяся со мной рядом Валерия начинает энергично и
безмолвно трясти своей болоночной головой.  Сначала я на это  не
обращал   никакого   внимания,  но  затем  спросил,  почему  ей,
собственно,  кажется,  что там внутри что-то есть?  Она ответила
(перевожу   с   ее  французского  перевода  какой-то  славянской
плоскости): "В моей жизни есть другой человек".