Незачем говорить,  что  мужу  не  могут  особенно понравиться
такие слова.  Меня,  признаюсь, они ошеломили. Прибить ее тут же
на  улице - как поступил бы честный мещанин - было нельзя.  Годы
затаенных     страданий     меня      научили      самообладанию
сверхчеловеческому.  Итак,  я  поскорее  сел с ней в таксомотор,
который уже некоторое время пригласительно полз вдоль панели,  и
в  этом  сравнительном уединении спокойно предложил ей объяснить
свои дикие слова.  Меня душило растущее бешенство - о, не потому
чтоб  я испытывал какие-либо нежные чувства к балаганной фигуре,
именуемой мадам Гумберт,  но потому что никому,  кроме меня,  не
полагалось    разрешать    проблемы    законных   и   незаконных
совокуплений,  а тут Валерия,  моя  фарсовая  супруга,  нахально
собралась  располагать по своему усмотрению и моими удобствами и
моею судьбой.  Я потребовал,  чтоб она мне назвала любовника.  Я
повторил  вопрос;  но она не прерывала своей клоунской болтовни,
продолжая тараторить о том,  как она несчастна  со  мной  и  что
хочет немедленно со мной разводиться.  "Mais qui est-ce?" заорал
я  наконец,  кулаком  хватив  ее  по  колену,  и  она,  даже  не
поморщившись, уставилась на меня, точно ответ был так прост, что
объяснений не требовалось.  Затем быстро пожала плечом и указала
пальцем на мясистый затылок шофера.  Тот затормозил у небольшого
кафэ и представился. Не могу вспомнить его смехотворную фамилию,
но после   стольких  лет  он  мне  видится  еще  совсем  ясно  -
коренастый  русак,  бывший  полковник  Белой  Армии,  пышноусый,
остриженный ежиком.  (Таких,  как он,  не одна тысяча занималась
этим  дурацким  промыслом  в  Париже.)  Мы   сели   за   столик,
белогвардеец   заказал   вина,  а  Валерия,  приложив  к  колену
намоченную салфетку,  продолжала говорить - в меня,  скорее, чем
со  мной:  в  сей  величественный  сосуд  она  всыпала  слова  с
безудержностью,  которой я и не подозревал в ней,  причем  то  и
дело  разражалась залпом польских или русских фраз в направлении
своего невозмутимого любовника.  Положение получалось абсурдное,
и оно сделалось еще абсурднее,  когда таксомоторный полковник, с
хозяйской улыбкой остановив Валерию, начал развивать собственные
домыслы  и  замыслы.  Выражаясь  на  отвратительном  французском
языке,  он наметил тот мир любви и труда,  в  который  собирался
вступить  рука об руку с малюткой женой.  Она же теперь занялась
своей  внешностью,  сидючи  между  ним  и   мной:   подкрашивала
выпученные губки, поправляла клевками пальцев (при этом утраивая
подбородок) передок блузки и так далее, а он между тем говорил о
ней,  не только как если бы ее не было с нами,  но так, как если
бы она была сироткой,  которую как раз  переводили  ради  ее  же
блага  от одного мудрого опекуна к другому,  мудрейшему;  и хотя
испытываемый мною беспомощный  гнев  преувеличивал  и  коверкал,
может быть,  все впечатления,  я могу поклясться,  что полковник
преспокойно советовался со мной по поводу таких  вещей,  как  ее
диета,  регулы,  гардероб  и книжки,  которые она уже читала или
должна  была  бы  прочитать.  "Мне  кажется",  говорил  он,  "ей
понравится  "Жан  Кристоф"  -  как вы думаете?" О,  он был сущий
литературовед, этот господин Таксович.
   Я положил  конец  его  жужжанию  тем,  что  предложил Валерии
уложить свои жалкие пожитки немедленно,  на что пошляк полковник
галантно  заявил,  что  охотно  сам  перенесет их в свою машину.
Вернувшись к исправлению должности,  он повез Гумбертов, мосье и
мадам, домой, и во весь путь Валерия говорила, а Гумберт Грозный
внутренне обсуждал  с  Гумбертом  Кротким,  кого  именно   убьет
Гумберт  Гумберт  -  ее,  или ее возлюбленного,  или обоих,  или
никого.   Помнится,   я   однажды   имел   в   руках   пистолет,
принадлежавший  студенту-однокашнику,  в  ту пору моей жизни (я,
кажется,  об этой поре не упомянул,  но это  неважно),  когда  я
лелеял  мысль  насладиться  его маленькой сестрой (необыкновенно
лучистой  нимфеткой,  с   большим   черным   бантом)   и   потом
застрелиться. Теперь же я спрашивал себя, стоила ли Валечка (как
ее называл полковник) того, чтобы быть пристреленной, задушенной
или утопленной. У нее были очень чувствительные руки и ноги, и я
решил ограничиться тем,  что сделаю ей ужасно больно, как только
мы останемся наедине.
   Но этого не суждено было.  Валечка  -  уже  к  этому  времени
проливавшая  потоки  слез,  окрашенные  размазанной  радугой  ее
косметики  -  принялась  набивать  вещами  коекак  сундук,   два
чемодана,  лопавшуюся картонку, - и желание надеть горные сапоги
и с разбега  пнуть  ее  в  круп  было,  конечно,  неосуществимо,
покамест проклятый полковник возился поблизости. Не то, чтобы он
вел себя нагло или что-нибудь в этом роде: напротив, он проявлял
(как  бы на боковой сцене того театра,  в который меня залучили)
деликатную старосветскую учтивость,  причем  сопровождал  всякое
свое  движение  неправильно произносимыми извинениями (же деманд
пардон... эске же пуи...) и с большим тактом отворачивался, пока
Валечка  сдирала свои розовые штанишки с веревки над ванной;  но
мерзавец находился,  казалось,  одновременно всюду, приспособляя
состав  свой  к  анатомии  квартиры,  читая мою газету в моем же
кресле,  развязывая узлы на веревке,  сворачивая себе  папиросу,
считая  чайные  ложечки,  посещая  уборную,  помогая своей девке
завернуть электрическую сушилку для волос (подарок  ее  отца)  и
вынося на улицу ее рухлядь.  Я сидел,  сложив руки, одним бедром
на подоконнике,  погибая от скуки и ненависти.  Наконец оба  они
вышли из дрожавшей квартиры - вибрация двери,  захлопнутой мною,
долго отзывалась у меня в каждом нерве,  что было слабой заменой
той  заслуженной  оплеухи  наотмашь  по  скуле,  которую  она бы
получила на  экране  по  всем  правилам  теперешних  кинокартин.