- А! - закричала она в исступлении, - воротился! Колодник! Изверг!.. А
где деньги? Что у тебя в кармане, показывай! И платье не то! где твое
платье? где деньги? говори!..

     И она бросились его обыскивать. Мармеладов тотчас же послушно и
покорно развел руки в стороны, чтобы тем облегчить карманный обыск. Денег
не было ни копейки.

     - Где же деньги? - кричала она. - О господи, неужели же он все пропил!
Ведь двенадцать целковых в сундуке оставалось!.. - и вдруг, в бешенстве,
она схватила его за волосы и потащила в комнату. Мармеладов сам облегчал ее
усилия, смиренно ползя за нею на коленках.

     - И это мне в наслаждение! И это мне не в боль, а в на-слаж-дение,
ми-ло-сти-вый го-су-дарь, - выкрикивал он, потрясаемый за волосы и даже раз
стукнувшись лбом об пол. Спавший на полу ребенок проснулся и заплакал.
Мальчик в углу не выдержал, задрожал, закричал и бросился к сестре в
страшном испуге, почти в припадке. Старшая девочка дрожала со сна как лист.

     - Пропил! все, все пропил! - кричала в отчаянии бедная женщина, - и
платье не то! Голодные, голодные! (и, ломая руки, она указывала на детей).
О, треклятая жизнь! А вам, вам не стыдно, - вдруг набросилась она на
Раскольникова, - из кабака! Ты с ним пил? Ты тоже с ним пил! Вон!

     Молодой человек поспешил уйти, не говоря ни слова. К тому же
внутренняя дверь отворилась настежь, и из нее выглянуло несколько
любопытных. Протягивались наглые смеющиеся головы с папиросками и трубками,
в ермолках. Виднелись фигуры в халатах и совершенно нараспашку, в летних до
неприличия костюмах, иные с картами в руках. Особенно потешно смеялись они,
когда Мармеладов, таскаемый за волосы, кричал, что это ему в наслаждение.
Стали даже входить в комнату; послышался, наконец, зловещий визг: это
продиралась вперед сама Амалия Липпевехзель, чтобы произвести распорядок
по-свойски и в сотый раз испугать бедную женщину ругательским приказанием
завтра же очистить квартиру. Уходя, Раскольников успел просунуть руку в
карман, загреб сколько пришлось медных денег, доставшихся ему с
разменянного в распивочной рубля, и неприметно положил на окошко. Потом уже
на лестнице он одумался и хотел было воротиться.

     "Ну что это за вздор такой я сделал, - подумал он, - тут у них Соня
есть, а мне самому надо". Но рассудив, что взять назад уже невозможно и что
все-таки он и без того бы не взял, он махнул рукой и пошел на свою
квартиру. "Соне помадки ведь тоже нужно, - продолжал он, шагая по улице, и
язвительно усмехнулся, - денег стоит сия чистота... Гм! А ведь Сонечка-то,
пожалуй, сегодня и сама обанкрутится, потому тот же риск, охота по красному
зверю... золотопромышленность... вот они все, стало быть, и на бобах завтра
без моих-то денег... Ай да Соня! Какой колодезь, однако ж, сумели выкопать!
и пользуются! Вот ведь пользуются же! И привыкли. Поплакали, и привыкли. Ко
всему-то подлец-человек привыкает!"

     Он задумался.

     - Ну а коли я соврал, - воскликнул он вдруг невольно, - коли
действительно не подлец человек, весь вообще, весь род то есть
человеческий, то значит, что остальное все - предрассудки, одни только
страхи напущенные, и нет никаких преград, и так тому и следует быть!..

                                    III

     Он проснулся на другой день уже поздно, после тревожного сна, но сон
подкрепил его. Проснулся он желчный, раздражительный, злой и с ненавистью
посмотрел на свою каморку. Это была крошечная клетушка, шагов в шесть
длиной, имевшая самый жалкий вид с своими желтенькими, пыльными и всюду
отставшими от стен обоями, и до того низкая, что чуть-чуть высокому
человеку становилось в ней жутко, и все казалось, что вот-вот стукнешься
головой о потолок. Мебель соответствовала помещению: было три старых стула,
не совсем исправных, крашеный стол в углу, на котором лежало несколько
тетрадей и книг; уже по тому одному, как они были запылены, видно было, что
до них давно уже не касалась ничья рука; и, наконец, неуклюжая большая
софа, занимавшая чуть не всю стену и половину ширины всей комнаты, когда-то
обитая ситцем, но теперь в лохмотьях и служившая постелью Раскольникову.
Часто он спал на ней так, как был, не раздеваясь, без простыни, покрываясь
своим старым, ветхим, студенческим пальто и с одною маленькою подушкой в
головах, под которую подкладывал все, что имел белья, чистого и
заношенного, чтобы было повыше изголовье. Перед софой стоял маленький
столик.

     Трудно было более опуститься и обнеряшиться; но Раскольникову это было
даже приятно в его теперешнем состоянии духа. Он решительно ушел от всех,
как черепаха в свою скорлупу, и даже лицо служанки, обязанной ему
прислуживать и заглядывавшей иногда в его комнату, возбуждало в нем желчь и
конвульсии. Так бывает у иных мономанов, слишком на чем-нибудь
сосредоточившихся. Квартирная хозяйка его две недели как уже перестала ему
отпускать кушанье, и он не подумал еще до сих пор сходить объясниться с
нею, хотя и сидел без обеда. Настасья, кухарка и единственная служанка
хозяйкина, отчасти была рада такому настроению жильца и совсем перестала у
него убирать и мести, так только раз в неделю, нечаянно, бралась иногда за
веник. Она же и разбудила его теперь.