- Я так и знал! - бормотал он в смущении, - я так и думал! Это уж
всего сквернее! Вот эдакая какая-нибудь глупость, какая-нибудь пошлейшая
мелочь, весь замысел может испортить! Да, слишком приметная шляпа...
Смешная, потому и приметная... К моим лохмотьям непременно нужна фуражка,
хотя бы старый блин какой-нибудь, а не этот урод. Никто таких не носит, за
версту заметят, запомнят... главное, потом запомнят, ан и улика. Тут нужно
быть как можно неприметнее... Мелочи, мелочи главное!.. Вот эти-то мелочи и
губят всегда и все...

     Идти ему было немного; он даже знал, сколько шагов от ворот его дома:
ровно семьсот тридцать. Как-то раз он их сосчитал, когда уж очень
размечтался. В то время он и сам еще не верил этим мечтам своим и только
раздражал себя их безобразною, но соблазнительною дерзостью. Теперь же,
месяц спустя, он уже начинал смотреть иначе и, несмотря на все
поддразнивающие монологи о собственном бессилии и нерешимости,
"безобразную" мечту как-то даже поневоле привык считать уже предприятием,
хотя все еще сам себе не верил. Он даже шел теперь делать пробу своему
предприятию, и с каждым шагом волнение его возрастало все сильнее и
сильнее.

     С замиранием сердца и нервною дрожью подошел он к преогромнейшему
дому, выходившему одною стеной на канаву, а другою в -ю улицу. Этот дом
стоял весь в мелких квартирах и заселен был всякими промышленниками -
портными, слесарями, кухарками, разными немцами, девицами, живущими от
себя, мелким чиновничеством и проч. Входящие и выходящие так и шмыгали под
обоими воротами и на обоих дворах дома. Тут служили три или четыре
дворника. Молодой человек был очень доволен, не встретив ни которого из
них, и неприметно проскользнул сейчас же из ворот направо на лестницу.
Лестница была темная и узкая, "черная", но он все уже это знал и изучил, и
ему вся эта обстановка нравилась: в такой темноте даже и любопытный взгляд
был неопасен. "Если о сю пору я так боюсь, что же было бы, если б и
действительно как-нибудь случилось до самого дела дойти?.." - подумал он
невольно, проходя в четвертый этаж. Здесь загородили ему дорогу отставные
солдаты-носильщики, выносившие из одной квартиры мебель. Он уже прежде
знал, что в этой квартире жил один семейный немец, чиновник: "Стало быть,
этот немец теперь выезжает, и, стало быть, в четвертом этаже, по этой
лестнице и на этой площадке, остается, на некоторое время, только одна
старухина квартира занятая. Это хорошо... на всякой случай..." - подумал он
опять и позвонил в старухину квартиру. Звонок брякнул слабо, как будто был
сделан из жести, а не из меди. В подобных мелких квартирах таких домов
почти все такие звонки. Он уже забыл звон этого колокольчика, и теперь этот
особенный звон как будто вдруг ему что-то напомнил и ясно представил... Он
так и вздрогнул, слишком уж ослабели нервы на этот раз. Немного спустя
дверь приотворилась на крошечную щелочку: жилица оглядывала из щели
пришедшего с видимым недоверием, и только виднелись ее сверкавшие из
темноты глазки. Но увидав на площадке много народу, она ободрилась и
отворила совсем. Молодой человек переступил через порог в темную прихожую,
разгороженную перегородкой, за которою была крошечная кухня. Старуха стояла
перед ним молча и вопросительно на него глядела. Это была крошечная, сухая
старушонка, лет шестидесяти, с вострыми и злыми глазками, с маленьким
вострым носом и простоволосая. Белобрысые, мало поседевшие волосы ее были
жирно смазаны маслом. На ее тонкой и длинной шее, похожей на куриную ногу,
было наверчено какое-то фланелевое тряпье, а на плечах, несмотря на жару,
болталась вся истрепанная и пожелтелая меховая кацавейка. Старушонка
поминутно кашляла и кряхтела. Должно быть, молодой человек взглянул на нее
каким-нибудь особенным взглядом, потому что и в ее глазах мелькнула вдруг
опять прежняя недоверчивость.

     - Раскольников, студент, был у вас назад тому месяц, - поспешил
пробормотать молодой человек с полупоклоном, вспомнив, что надо быть
любезнее.

     - Помню, батюшка, очень хорошо помню, что вы были, - отчетливо
проговорила старушка, по-прежнему не отводя своих вопрошающих глаз от его
лица.

     - Так вот-с... и опять, по такому же дельцу... - продолжал
Раскольников, немного смутившись и удивляясь недоверчивости старухи.

     "Может, впрочем, она и всегда такая, да я в тот раз не заметил", -
подумал он с неприятным чувством.

     Старуха помолчала, как бы в раздумье, потом отступила в сторону и,
указывая на дверь в комнату, произнесла, пропуская гостя вперед:

     - Пройдите, батюшка.

     Небольшая комната, в которую прошел молодой человек, с желтыми обоями,
геранями и кисейными занавесками на окнах, была в эту минуту ярко освещена
заходящим солнцем. "И тогда, стало быть, так же будет солнце светить!.." -
как бы невзначай мелькнуло в уме Раскольникова, и быстрым взглядом окинул
он все в комнате, чтобы по возможности изучить и запомнить расположение. Но
в комнате не было ничего особенного. Мебель, вся очень старая и из желтого
дерева, состояла из дивана с огромною выгнутою деревянною спинкой, круглого
стола овальной формы перед диваном, туалета с зеркальцем в простенке,
стульев по стенам на двух-трех грошовых картинок в желтых рамках,
изображавших немецких барышень с птицами в руках, - вот и вся мебель. В
углу перед небольшим образом горела лампада. Все было очень чисто: и
мебель, и полы были оттерты под лоск; все блестело. "Лизаветина работа", -
подумал молодой человек. Ни пылинки нельзя было найти во всей квартире.