"Это у злых и старых вдовиц бывает такая чистота", - продолжал про себя
Раскольников и с любопытством покосился на ситцевую занавеску перед дверью
во вторую, крошечную комнатку, где стояли старухины постель и комод и куда
он еще ни разу не заглядывал. Вся квартира состояла из этих двух комнат.

     - Что угодно? - строго произнесла старушонка, входя в комнату и
по-прежнему становясь прямо перед ним, чтобы глядеть ему прямо в лицо.

     - Заклад принес, вот-с! - И он вынул из кармана старые плоские
серебряные часы. На оборотной дощечке их был изображен глобус. Цепочка была
стальная.

     - Да ведь и прежнему закладу срок. Еще третьего дня месяц как минул.

     - Я вам проценты еще за месяц внесу; потерпите.

     - А в том моя добрая воля, батюшка, терпеть или вещь вашу теперь же
продать.

     - Много ль за часы-то, Алена Ивановна?

     - А с пустяками ходишь, батюшка, ничего, почитай, не стоит. За колечко
вам прошлый раз два билетика внесла, а оно и купить-то его новое у ювелира
за полтора рубля можно.

     - Рубля-то четыре дайте, я выкуплю, отцовские. Я скоро деньги получу.

     - Полтора рубля-с и процент вперед, коли хотите-с.

     - Полтора рубля! - вскрикнул молодой человек.

     - Ваша воля. - И старуха протянула ему обратно часы. Молодой человек
взял их и до того рассердился, что хотел было уже уйти; но тотчас одумался,
вспомнив, что идти больше некуда и что он еще и за другим пришел.

     - Давайте! - сказал он грубо.

     Старуха полезла в карман за ключами и пошла в другую комнату за
занавески. Молодой человек, оставшись один среди комнаты, любопытно
прислушивался и соображал. Слышно было, как она отперла комод. "Должно
быть, верхний ящик, - соображал он. - Ключи она, стало быть, в правом
кармане носит... Все на одной связке, в стальном кольце... И там один ключ
есть всех больше, втрое, с зубчатою бородкой, конечно, не от комода...
Стало быть, есть еще какая-нибудь шкатулка, али укладка... Вот это
любопытно. У укладок всё такие ключи... А впрочем, как это подло все..."

     Старуха воротилась.

     - Вот-с, батюшка: коли по гривне в месяц с рубля, так за полтора рубля
причтется с вас пятнадцать копеек, за месяц вперед-с. Да за два прежних
рубля с вас еще причитается по сему же счету вперед двадцать копеек. А
всего, стало быть тридцать пять. Приходится же вам теперь всего получить за
часы ваши рубль пятнадцать копеек. Вот получите-с.

     - Как! так уж теперь рубль пятнадцать копеек!

     - Точно так-с.

     Молодой человек спорить не стал и взял деньги. Он смотрел на старуху и
не спешил уходить, точно ему еще хотелось что-то сказать или сделать, но
как будто он и сам не знал, что именно...

     - Я вам, Алена Ивановна, может быть, на днях, еще одну вещь принесу...
серебряную... хорошую... папиросочницу одну... вот как от приятеля
ворочу... - Он смутился и замолчал.

     - Ну тогда и будем говорить, батюшка.

     - Прощайте-с... А вы все дома одни сидите, сестрицы-то нет? - спросил
он как можно развязнее, выходя в переднюю.

     - А вам какое до нее, батюшка, дело?

     - Да ничего особенного. Я так спросил. Уж вы сейчас... Прощайте, Алена
Ивановна!

     Раскольников вышел в решительном смущении. Смущение это все более
увеличивалось. Сходя по лестнице, он несколько раз даже останавливался, как
будто чем-то внезапно пораженный. И наконец, уже на улице, он воскликнул:

     "О боже! как это все отвратительно! И неужели, неужели я... нет, это
вздор, это нелепость! - прибавил он решительно. - И неужели такой ужас мог
прийти мне в голову? На какую грязь способно, однако, мое сердце! Главное:
грязно, пакостно, гадко, гадко!.. И я, целый месяц..."

     Но он не мог выразить ни словами, ни восклицаниями своего волнения.
Чувство бесконечного отвращения, начинавшее давить и мутить его сердце еще
в то время, как он только шел к старухе, достигло теперь такого размера и
так ярко выяснилось, что он не знал, куда деться от тоски своей. Он шел по
тротуару как пьяный, не замечая прохожих и сталкиваясь с ними, и опомнился
уже в следующей улице. Оглядевшись, он заметил, что стоит подле
распивочной, в которую вход был с тротуара по лестнице вниз, в подвальный
этаж. Из дверей, как раз в эту минуту, выходили двое пьяных и, друг друга
поддерживая и ругая, взбирались на улицу. Долго не думая, Раскольников
тотчас же спустился вниз. Никогда до сих пор не входил он в распивочные, но
теперь голова его кружилась, и к тому же палящая жажда томила его. Ему
захотелось выпить холодного пива, тем более что внезапную слабость свою он
относил и к тому, что был голоден. Он уселся в темном и грязном углу, за
липким столиком, спросил пива и с жадностию выпил первый стакан. Тотчас же
все отлегло, и мысли его прояснели. "Все это вздор, - сказал он с надеждой,
- и нечем тут было смущаться! Просто физическое расстройство! Один
какой-нибудь стакан пива, кусок сухаря, - и вот, в один миг, крепнет ум,
яснеет мысль, твердеют намерения! Тьфу, какое все это ничтожество!.." Но,
несмотря на этот презрительный плевок, он глядел уже весело, как будто
внезапно освободясь от какого-то ужасного бремени, и дружелюбно окинул
глазами присутствующих. Но даже и в эту минуту он отдаленно предчувствовал,
что вся эта восприимчивость к лучшему была тоже болезненная.