В распивочной на ту пору оставалось мало народу. Кроме тех двух
пьяных, что попались на лестнице, вслед за ними же вышла еще разом целая
ватага, человек в пять, с одною девкой и с гармонией. После них стало тихо
и просторно. Остались: один хмельной, но немного, сидевший за пивом, с виду
мещанин; товарищ его, толстый, огромный, в сибирке и с седою бородой, очень
захмелевший, задремавший на лавке и изредка, вдруг, как бы спросонья,
начинавший прищелкивать пальцами, расставив руки врозь, и подпрыгивать
верхнею частию корпуса, не вставая с лавки, причем подпевал какую-то
ерунду, силясь припомнить стихи, вроде:

          Целый год жену ласкал,
          Цел-лый год же-ну лас-кал...

Или вдруг, проснувшись, опять:

          По Подьяческой пошел,
          Свою прежнюю нашел...

     Но никто не разделял его счастия; молчаливый товарищ его смотрел на
все эти взрывы даже враждебно и с недоверчивостью. Был тут и еще один
человек, с виду похожий как бы на отставного чиновника. Он сидел особо,
перед своею посудинкой, изредка отпивая и посматривая кругом. Он был тоже
как будто в некотором волнении.

                                     II

     Раскольников не привык к толпе и, как уже сказано, бежал всякого
общества, особенно в последнее время. Но теперь его вдруг что-то потянуло к
людям. Что-то совершалось в нем как бы новое, и вместе с тем ощутилась
какая-то жажда людей. Он так устал от целого месяца этой сосредоточенной
тоски своей и мрачного возбуждения, что хотя одну минуту хотелось ему
вздохнуть в другом мире, хоть бы в каком бы то ни было, и, несмотря на всю
грязь обстановки, он с удовольствием оставался теперь в распивочной.

     Хозяин заведения был в другой комнате, но часто входил в главную,
спускаясь в нее откуда-то по ступенькам, причем прежде всего выказывались
его щегольские смазные сапоги с большими красными отворотами. Он был в
поддевке и в страшно засаленном черном атласном жилете, без галстука, а все
лицо его было как будто смазано маслом, точно железный замок. За застойкой
находился мальчишка лет четырнадцати, и был другой мальчишка моложе,
который подавал, если что спрашивали. Стояли крошеные огурцы, черные сухари
и резанная кусочками рыба; все это очень дурно пахло. Было душно, так что
было даже нестерпимо сидеть, и все до того было пропитано винным запахом,
что, кажется, от одного этого воздуха можно было в пять минут сделаться
пьяным.

     Бывают иные встречи, совершенно даже с незнакомыми нам людьми,
которыми мы начинаем интересоваться с первого взгляда, как-то вдруг,
внезапно, прежде чем скажем слово. Такое точно впечатление произвел на
Раскольникова тот гость, который сидел поодаль и походил на отставного
чиновника. Молодой человек несколько раз припоминал потом это первое
впечатление и даже приписывал его предчувствию. Он беспрерывно взглядывал
на чиновника, конечно, и потому еще, что и сам тот упорно смотрел на него,
и видно было, что тому очень хотелось начать разговор. На остальных же,
бывших в распивочной, не исключая и хозяина, чиновник смотрел как-то
привычно и даже со скукой, а вместе с тем и с оттенком некоторого
высокомерного пренебрежения, как бы на людей низшего положения и развития,
с которыми нечего ему говорить. Это был человек лет уже за пятьдесят,
среднего роста и плотного сложения, с проседью и с большою лысиной, с
отекшим от постоянного пьянства желтым, даже зеленоватым лицом и с
припухшими веками, из-за которых сияли крошечные, как щелочки, но
одушевленные красноватые глазки. Но что-то было в нем очень странное; во
взгляде его светилась как будто даже восторженность, - пожалуй, был и смысл
и ум, - но в то же время мелькало как будто и безумие. Одет он был в
старый, совершенно оборванный черный фрак, с осыпавшимися пуговицами. Одна
только еще держалась кое-как, и на нее-то он и застегивался, видимо желая
не удаляться приличий. Из-под нанкового жилета торчала манишка, вся
скомканная, запачканная и залитая. Лицо было выбрито, по-чиновничьи, но
давно уже, так что уже густо начала выступать сизая щетина. Да и в ухватках
его действительно было что-то солидно-чиновничье. Но он был в беспокойстве,
ерошил волосы и подпирал иногда, в тоске, обеими руками голову, положа
продранные локти на залитый и липкий стол. Наконец он прямо посмотрел на
Раскольникова и громко и твердо проговорил:

     - А осмелюсь ли, милостивый государь мой, обратиться к вам с
разговором приличным? Ибо хотя вы и не в значительном виде, но опытность
моя отличает в вас человека образованного и к напитку непривычного. Сам
всегда уважал образованность, соединенную с сердечными чувствами, и, кроме
того, состою титулярным советником. Мармеладов - такая фамилия; титулярный
советник. Осмелюсь узнать, служить изволили?

     - Нет, учусь... - отвечал молодой человек, отчасти удивленный и
особенным витиеватым тоном речи, и тем, что так прямо, в упор, обратились к
нему. Несмотря на недавнее мгновенное желание хотя какого бы ни было
сообщества с людьми, он при первом, действительно обращенном к нему слове
вдруг ощутил свое обычное неприятное и раздражительное чувство отвращения
ко всякому чужому лицу, касавшемуся или хотевшему только прикоснуться к его
личности.