- Студент, стало быть, или бывший студент! - вскричал чиновник, - так
я и думал! Опыт, милостивый государь, неоднократный опыт! - и в знак
похвальбы он приложил палец ко лбу. - Были студентом или происходили ученую
часть! А позвольте... - Он привстал, покачнулся, захватил свою посудинку,
стаканчик, и подсел к молодому человеку, несколько от него наискось. Он был
хмелен, но говорил речисто и бойко, изредка только местами сбиваясь немного
и затягивая речь. С какою-то даже жадностию накинулся он на Раскольникова,
точно целый месяц тоже ни с кем не говорил.

     - Милостивый государь, - начал он почти с торжественностию, - бедность
не порок, это истина. Знаю я, что и пьянство не добродетель, и это тем
паче. Но нищета, милостивый государь, нищета - порок-с. В бедности вы еще
сохраняете свое благородство врожденных чувств, в нищете же никогда и
никто. За нищету даже и не палкой выгоняют, а метлой выметают из компании
человеческой, чтобы тем оскорбительнее было; и справедливо, ибо в нищете я
первый сам готов оскорблять себя. И отсюда питейное! Милостивый государь,
месяц назад тому супругу мою избил господин Лебезятников, а супруга моя не
то что я! Понимаете-с? Позвольте еще вас спросить, так, хотя бы в виде
простого любопытства: изволили вы ночевать на Неве, на сенных барках?

     - Нет, не случалось, - отвечал Раскольников. - Это что такое?

     - Ну-с, а я оттуда, и уже пятую ночь-с...

     Он налил стаканчик, выпил и задумался. Действительно, на его платье и
даже в волосах кое-где виднелись прилипшие былинки сена. Очень вероятно
было, что он пять дней не раздевался и не умывался. Особенно руки были
грязны, жирные, красные, с черными ногтями.

     Его разговор, казалось, возбудил общее, хотя и ленивое внимание.
Мальчишки за стойкой стали хихикать. Хозяин, кажется, нарочно сошел из
верхней комнаты, чтобы послушать "забавника", и сел поодаль, лениво, но
важно позевывая. Очевидно, Мармеладов был здесь давно известен. Да и
наклонность к витиеватой речи приобрел, вероятно, вследствие привычки к
частым кабачным разговорам с различными незнакомцами. Эта привычка
обращается у иных пьющих в потребность, и преимущественно у тех из них, с
которыми дома обходятся строго и которыми помыкают. Оттого-то в пьющей
компании они и стараются всегда как будто выхлопотать себе оправдание, а
если можно, то даже и уважение.

     - Забавник! - громко проговорил хозяин. - А для ча не работаешь, для
ча не служите, коли чиновник?

     - Для чего я не служу, милостивый государь, - подхватил Мармеладов,
исключительно обращаясь к Раскольникову, как будто это он ему задал вопрос,
- для чего не служу? А разве сердце у меня не болит о том, что я
пресмыкаюсь втуне? Когда господин Лебезятников, тому месяц назад, супругу
мою собственноручно избил, а я лежал пьяненькой, разве я не страдал?
Позвольте, молодой человек, случалось вам... гм... ну хоть испрашивать
денег взаймы безнадежно?

     - Случалось... то есть как безнадежно?

     - То есть безнадежно вполне-с, заранее зная, что из сего ничего не
выйдет. Вот вы знаете, например, заранее и досконально, что сей человек,
сей благонамереннейший и наиполезнейший гражданин, ни за что вам денег не
даст, ибо зачем, спрошу я, он даст? Ведь он знает же, что я не отдам. Из
сострадания? Но господин Лебезятников, следящий за новыми мыслями, объяснял
намедни, что сострадание в наше время даже наукой воспрещено и что так уже
делается в Англии, где политическая экономия. Зачем же, спрошу я, он даст?
И вот, зная вперед, что не даст, вы все-таки отправляетесь в путь и...

     - Для чего же ходить? - прибавил Раскольников.

     - А коли не к кому, коли идти больше некуда! Ведь надобно же, чтобы
всякому человеку хоть куда-нибудь можно было пойти. Ибо бывает такое время,
когда непременно надо хоть куда-нибудь да пойти! Когда единородна дочь моя
в первый раз по желтому билету пошла, и я тоже тогда пошел... (ибо дочь моя
по желтому билету живет-с...) - прибавил он в скобках, с некоторым
беспокойством смотря на молодого человека. - Ничего, милостивый государь,
ничего! - поспешил он тотчас же, и по-видимому спокойно, заявить, когда
фыркнули оба мальчишки за стойкой и улыбнулся сам хозяин. - Ничего-с! Сим
покиванием глав не смущаюсь, ибо уже всем все известно и все тайное
становиться явным; и не с презрением, а со смирением к сему отношусь.
Пусть! пусть! "Се человек!" Позвольте, молодой человек: можете ли вы... Но
нет, изъяснить сильнее и изобразительнее: не можете ли вы, а осмелитесь ли
вы, взирая в сей час на меня, сказать утвердительно, что я не свинья?

     Молодой человек не отвечал ни слова.

     - Ну-с, - продолжал оратор, солидно и даже с усиленным на этот раз
достоинством переждав опять последовавшее в комнате хихикание. - Ну-с, я
пусть свинья, а она дама! Я звериный образ имею, а Катерина Ивановна,
супруга моя, - особа образованная и урожденная штаб-офицерская дочь. Пусть,
пусть я подлец, она же и сердца высокого, и чувств, облагороженных
воспитанием, исполнена. А между тем... о, если б она пожалела меня!
Милостивый государь, милостивый государь, ведь надобно же, чтоб у всякого
человека было хоть одно такое место, где бы и его пожалели! А Катерина
Ивановна дама хотя и великодушная, но несправедливая... И хотя я и сам
понимаю, что когда она и вихры мои дерет, то дерет их не иначе как от
жалости сердца (ибо, повторяю без смущения, она дерет мне вихры, молодой
человек, - подтвердил он с сугубым достоинством, услышав опять хихиканье),
но, боже, что если б она хотя один раз... Но нет! нет! все сие втуне, и
нечего говорить! нечего говорить!.. ибо и не один раз уже бывало желаемое,
и не один уже раз жалели меня, но... такова уже черта моя, а я прирожденный
скот!

     - Еще бы! - заметил, зевая, хозяин.