Пятнадцать копеек в день, сударь, не заработает, если честна и не имеет
особых талантов, да и то рук не покладая работавши! Да и то статский
советник Клопшток, Иван Иванович, - изволили слышать? - не только денег за
шитье полдюжины голландских рубах до сих пор не отдал, но даже с обидой
погнал ее, затопав ногами и обозвав неприлично, под видом будто бы
рубашечный ворот сшит не по мерке и косяком. А тут ребятишки голодные... А
тут Катерина Ивановна, руки ломая, по комнате ходит, да красные пятна у ней
на щеках выступают, - что в болезни этой и всегда бывает: "Живешь, дескать,
ты, дармоедка, у нас, ешь и пьешь и теплом пользуешься", а что тут пьешь и
ешь, когда и ребятишки-то по три дня корки не видят! Лежал я тогда... ну,
да уж что! лежал пьяненькой-с, и слышу, говорит моя Соня (безответная она,
и голосок у ней такой кроткий... белокуренькая, личико всегда бледненькое,
худенькое), говорит: "Что ж, Катерина Ивановна, неужели же мне на такое
дело пойти?" А уж Дарья Францевна, женщина злонамеренная и полиции
многократно известная, раза три через хозяйку наведывалась. "А что ж, -
отвечает Катерина Ивановна, в пересмешку, - чего беречь? Эко сокровище!" Но
не вините, не вините, милостивый государь, не вините! Не в здравом рассудке
сие сказано было, а при взволнованных чувствах, в болезни и при плаче детей
не евших, да и сказано более ради оскорбления, чем в точном смысле... Ибо
Катерина Ивановна такого уж характера, и как расплачутся дети, хоть бы и с
голоду, тотчас же их бить начинает. И вижу я, эдак часу в шестом, Сонечка
встала, надела платочек, надела бурнусик и с квартиры отправилась, а в
девятом часу и назад обратно пришла. Пришла, и прямо к Катерине Ивановне, и
на стол перед ней тридцать целковых молча выложила. Ни словечка при этом не
вымолвила, хоть бы взглянула, а взяла только наш большой драдедамовый
зеленый платок (общий такой у нас платок есть, драдедамовый), накрыла им
совсем голову и лицо и легла на кровать, лицом к стенке, только плечики да
тело все вздрагивают... А я, как и давеча, в том же виде лежал-с... И видел
я тогда, молодой человек, видел я, как затем Катерина Ивановна, также ни
слова не говоря, подошла к Сонечкиной постельке и весь вечер в ногах у ней
на коленках простояла, ноги ей целовала, встать не хотела, а потом так обе
и заснули вместе, обнявшись... обе... обе... да-с... а я... лежал
пьяненькой-с.

     Мармеладов замолчал, как будто голос у него пресекся. Потом вдруг
поспешно налил, выпил и крякнул.

     - С тех пор, государь мой, - продолжал он после некоторого молчания, -
с тех пор, по одному неблагоприятному случаю и по донесению
неблагонамеренных лиц, - чему особенно способствовала Дарья Францевна, за
то будто бы, что ей в надлежащем почтении манкировали, - с тех пор дочь
моя, Софья Семеновна, желтый билет принуждена была получить, и уже вместе с
нами по случаю сему не могла оставаться. Ибо и хозяйка, Амалия Федоровна,
того допустить не хотела (а сама же прежде Дарье Францевне способствовала),
да и господин Лебезятников... гм... Вот за Соню-то и вышла у него эта
история с Катериною Ивановной. Сначала сам добивался от Сонечки, а тут и в
амбицию вдруг вошли: "Как, дескать, я, такой просвещенный человек, в одной
квартире с таковскою буду жить?" А Катерина Ивановна не спустила,
вступилась... ну и произошло... И заходит к нам Сонечка теперь более в
сумерки, и Катерину Ивановну облегчает, и средства посильные доставляет.
Живет же на квартире у портного Капернаумова, квартиру у них снимает, а
Капернаумов хром и косноязычен, и все многочисленнейшее семейство его тоже
косноязычное. И жена его тоже косноязычная... В одной комнате помещаются, а
Соня свою имеет особую, с перегородкой... Гм, да... Люди беднейшие и
косноязычные... да... Только встал я тогда поутру-с, одел лохмотья мои,
воздел руки к небу и отправился к его превосходительству Ивану
Афанасьевичу. Его превосходительство Ивана Афанасьевича изволите знать?..
Нет? Ну так божия человека не знаете! Это - воск... воск перед лицом
господним; яко тает воск!.. Даже прослезились, изволив все выслушать. "Ну,
говорит, Мармеладов, раз уже ты обманул мои ожидания... Беру тебя еще раз
на личную свою ответственность, - так и сказали, - помни, дескать, ступай!"
Облобызал я прах ног его, мысленно, ибо взаправду не дозволили бы, бывши
сановником и человеком новых государственных и образованных мыслей;
воротился домой, и как объявил, что на службу опять зачислен и жалование
получаю, что тогда было!..

     Мармеладов опять остановился в сильном волнении. В это время вошла с
улицы целая партия пьяниц, уже и без того пьяных, и раздались у входа звуки
нанятой шарманки и детский, надтреснутый семилетний голосок, певший
"Хуторок". Стало шумно. Хозяин и прислуга занялись вошедшими. Мармеладов,
не обращая внимания на вошедших, стал продолжать рассказ. Он, казалось уже
сильно ослаб, но чем более хмелел, тем становился словоохотнее.
Воспоминания о недавнем успехе по службе как бы оживили его и даже
отразились на лице его каким-то сиянием. Раскольников слушал внимательно.

     - Было же это, государь мой, назад пять недель. Да... Только что
узнали они обе, Катерина Ивановна и Сонечка, господи, точно я в царствие
божие переселился. Бывало, лежи, как скот, только брань! А ныне: на
цыпочках ходят, детей унимают: "Семен Захарыч на службе устал, отдыхает,
тш!" Кофеем меня перед службой поят, сливки кипятят! Сливок настоящих
доставать начали, слышите! И откуда они сколотились мне на обмундировку
приличную, одиннадцать рублей пятьдесят копеек, не понимаю? Сапоги, манишки
коленкоровые - великолепнейшие, вицмундир, все за одиннадцать с полтиной
состряпали в превосходнейшем виде-с. Пришел я в первый день поутру со
службы, смотрю: Катерина Ивановна два блюда сготовила, суп и солонину под
хреном, о чем и понятия до сих пор не имелось. Платьев-то нет у ней
никаких... то есть никаких-с, а тут точно в гости собралась, приоделась, и
не то чтобы что-нибудь, а так, из ничего всё сделать сумеют: причешутся,
воротничок там какой-нибудь чистенький, нарукавнички, ан совсем другая
особа выходит, и помолодела, и похорошела. Сонечка, голубка моя, только
деньгами способствовала, а самой, говорит, мне теперь, до времени, у вас
часто бывать неприлично, так разве, в сумерки чтобы никто не видал.