Слышите, слышите? Пришел я после обеда заснуть, так что ж бы вы думали,
ведь не вытерпела Катерина Ивановна: за неделю еще с хозяйкой, с Амалией
Федоровной, последним образом перессорились, а тут на чашку кофею позвала.
Два часа просидели и всё шептались: "Дескать, как теперь Семен Захарыч на
службе и жалование получает, и к его превосходительству сам являлся, и его
превосходительство сам вышел, всем ждать велел, а Семена Захарыча мимо всех
за руку в кабинет провел". Слышите, слышите? "Я, конечно, говорит, Семен
Захарыч, помня ваши заслуги, и хотя вы и придерживались этой легкомысленной
слабости, но как уж вы теперь обещаетесь, и что сверх того без вас у нас
худо пошло (слышите, слышите!), то и надеюсь, говорит, теперь на ваше
благородное слово", то есть все это, я вам скажу, взяла да и выдумала, и не
то чтоб из легкомыслия, для одной похвальбы-с! Нет-с, сама всему верит,
собственным воображениями сама себя тешит ей-богу-с! И я не осуждаю: нет,
этого я не осуждаю!.. Когда же, шесть дней назад, я первое жалованье мое -
двадцать три рубля сорок копеек - сполна принес, малявочкой меня назвала:
"Малявочка, говорит, ты эдакая!" И наедине-с, понимаете ли? Ну уж что,
кажется, во мне за краса, и какой я супруг? Нет, ущипнула за щеку:
"Малявочка ты эдакая!" - говорит.

     Мармеладов остановился, хотел было улыбнуться, но вдруг подбородок его
запрыгал. Он, впрочем, удержался. Этот кабак, развращенный вид, пять ночей
на сенных барках и штоф, а вместе с тем эта болезненная любовь к жене и
семье сбивали его слушателя с толку. Раскольников слушал напряженно, но с
ощущением болезненным. Он досадовал, что зашел сюда.

     - Милостивый государь, милостивый государь! - воскликнул Мармеладов,
оправившись, - о государь мой, вам, может быть, все это в смех, как и
прочим, и только беспокою я вас глупостию всех этим мизерных подробностей
домашней жизни моей, ну а мне не в смех! Ибо я все это могу чувствовать. И
в продолжение всего того райского дня моей жизни и всего того вечера я и
сам в мечтаниях летучих препровождал: и то есть как я это все устрою и
ребятишек одену, и ей спокой дам, и дочь мою единородную от бесчестья в
лоно семьи возвращу... И многое, многое... Позволительно, сударь. Ну-с,
государь ты мой (Мармеладов вдруг как будто вздрогнул, поднял голову и в
упор посмотрел на своего слушателя), ну-с, а на другой же день, после всех
сих мечтаний (то есть это будет ровно пять суток назад тому), к вечеру, я
хитрым обманом, как тать в нощи, похитил у Катерины Ивановны от сундука ее
ключ, вынул что осталось из принесенного жалованья, сколько всего уж не
помню, и вот-с, глядите на меня, все! Пятый день из дома, и там меня ищут,
и службе конец, и вицмундир в распивочной у Египетского моста лежит, взамен
чего и получил сие одеяние... и всему конец!

     Мармеладов стукнул себя кулаком по лбу, стиснул зубы, закрыл глаза и
крепко оперся локтем на стол. Но через минуту лицо его вдруг изменилось, и
с каким-то напускным лукавством и выделанным нахальством взглянул на
Раскольникова, засмеялся и проговорил:

     - А сегодня у Сони был, на похмелье ходил просить! Хе-хе-хе!

     - Неужели дала? - крикнул кто-то со стороны из вошедших, крикнул и
захохотал во всю глотку.

     - Вот этот самый полуштоф-с на ее деньги и куплен, - произнес
Мармеладов, исключительно обращаясь к Раскольникову. - Тридцать копеек
вынесла, своими руками, последние, все что было, сам видел... Ничего не
сказала, только молча на меня посмотрела... Так не на земле, а там... о
людях тоскуют, плачут, а не укоряют, не укоряют! А это больней-с,
больней-с, когда не укоряют!.. Тридцать копеек, да-с. А ведь и ей теперь
они нужны, а? Как вы думаете, сударь мой дорогой? Ведь она теперь чистоту
наблюдать должна. Денег стоит сия чистота, особая-то, понимаете? Понимаете
ли, сударь, что значит сия чистота? Ну-с, а я вот, кровный-то отец,
тридцать-то эти копеек и стащил себе на похмелье! И пью-с! И уж пропил-с!..
Ну, кто же такого, как я, пожалеет? ась? Жаль вам теперь меня, сударь, аль
нет? Говорите, сударь, жаль али нет? Хе-хе-хе-хе!

     Он хотел было налить, но уже нечего было. Полуштоф был пустой.

     - Да чего тебя жалеть-то? - крикнул хозяин, очутившийся опять подле
них.

     Раздался смех и даже ругательства. Смеялись и ругались слушавшие и
неслушавшие, так, глядя только на одну фигуру отставного чиновника.

     - Жалеть! зачем меня жалеть! - вдруг возопил Мармеладов, вставая с
протянутою вперед рукой, в решительном вдохновении, как будто только и ждал
этих слов. - Зачем жалеть, говоришь ты? Да! меня жалеть не за что! Меня
распять надо, распять на кресте, а не жалеть! Но распни, судия, распни и,
распяв, пожалей его! И тогда я сам к тебе пойду на пропятие, ибо не веселья
жажду, а скорби и слез!.. Думаешь ли ты, продавец, что этот полуштоф твой
мне в сласть пошел? Скорби, скорби искал я на дне его, скорби и слез, и
вкусил, и обрел; а пожалеет нас тот, кто всех пожалел и кто всех и вся
понимал, он единый, он и судия. Приидет в тот день и спросит: "А где дщерь,
что мачехе злой и чахоточной, что детям чужим и малолетним себя предала?
Где дщерь, что отца своего земного, пьяницу непотребного, не ужасаясь
зверства его, пожалела?" И скажет: "Прииди! Я уже простил тебя раз...