- Да покажите мне ее, - сказал я.

- Она за этой дверью; только я сам нынче напрасно хотел ее видеть; сидит в
углу, закутавшись в покрывало, не говорит и не смотрит: пуглива, как дикая
серна. Я нанял нашу духанщицу: она знает по-татарски, будет ходить за нею и
приучит ее к мысли, что она моя, потому что она никому не будет
принадлежать, кроме меня, - прибавил он, ударив кулаком по столу. Я и в
этом согласился... Что прикажете делать? Есть люди, с которыми непременно
должно согласиться.

- А что? - спросил я у Максима Максимыча, - в самом ли деле он приучил ее к
себе, или она зачахла в неволе, с тоски по родине?

- Помилуйте, отчего же с тоски по родине. Из крепости видны были те же
горы, что из аула, - а этим дикарям больше ничего не надобно. Да притом
Григорий Александрович каждый день дарил ей что-нибудь: первые дни она
молча гордо отталкивала подарки, которые тогда доставались духанщице и
возбуждали ее красноречие. Ах, подарки! чего не сделает женщина за цветную
тряпичку!.. Ну, да это в сторону... Долго бился с нею Григорий
Александрович; между тем учился по-татарски, и она начинала понимать
по-нашему. Мало-помалу она приучилась на него смотреть, сначала исподлобья,
искоса, и все грустила, напевала свои песни вполголоса, так что, бывало, и
мне становилось грустно, когда слушал ее из соседней комнаты. Никогда не
забуду одной сцены, шел я мимо и заглянул в окно; Бэла сидела на лежанке,
повесив голову на грудь, а Григорий Александрович стоял перед нею.

- Послушай, моя пери, - говорил он, - ведь ты знаешь, что рано или поздно
ты должна быть моею, - отчего же только мучишь меня? Разве ты любишь
какого-нибудь чеченца? Если так, то я тебя сейчас отпущу домой. - Она
вздрогнула едва приметно и покачала головой. - Или, - продолжал он, - я
тебе совершенно ненавистен? - Она вздохнула. - Или твоя вера запрещает
полюбить меня? - Она побледнела и молчала. - Поверь мне. аллах для всех
племен один и тот же, и если он мне позволяет любить тебя, отчего же
запретит тебе платить мне взаимностью? - Она посмотрела ему пристально в
лицо, как будто пораженная этой новой мыслию; в глазах ее выразились
недоверчивость и желание убедиться. Что за глаза! они так и сверкали, будто
два угля. - Послушай, милая, добрая Бэла! - продолжал Печорин, - ты видишь,
как я тебя люблю; я все готов отдать, чтоб тебя развеселить: я хочу, чтоб
ты была счастлива; а если ты снова будешь грустить, то я умру. Скажи, ты
будешь веселей?

Она призадумалась, не спуская с него черных глаз своих, потом улыбнулась
ласково и кивнула головой в знак согласия. Он взял ее руку и стал ее
уговаривать, чтоб она его целовала; она слабо защищалась и только
повторяла: "Поджалуста, поджалуйста, не нада, не нада". Он стал настаивать;
она задрожала, заплакала.

- Я твоя пленница, - говорила она, - твоя раба; конечно ты можешь меня
принудить, - и опять слезы.

Григорий Александрович ударил себя в лоб кулаком и выскочил в другую
комнату. Я зашел к нему; он сложа руки прохаживался угрюмый взад и вперед.

- Что, батюшка? - сказал я ему.

- Дьявол, а не женщина! - отвечал он, - только я вам даю мое честное слово,
что она будет моя...

Я покачал головою.

- Хотите пари? - сказал он, - через неделю!

- Извольте!

Мы ударили по рукам и разошлись.

На другой день он тотчас же отправил нарочного в Кизляр за разными
покупками; привезено было множество разных персидских материй, всех не
перечесть.

- Как вы думаете, Максим Максимыч! - сказал он мне, показывая подарки, -
устоит ли азиатская красавица против такой батареи?

- Вы черкешенок не знаете, - отвечал я, - это совсем не то, что грузинки
или закавказские татарки, совсем не то. У них свои правила: они иначе
воспитаны. - Григорий Александрович улыбнулся и стал насвистывать марш.

А ведь вышло, что я был прав: подарки подействовали только вполовину; она
стала ласковее, доверчивее - да и только; так что он решился на последнее
средство. Раз утром он велел оседлать лошадь, оделся по-черкесски,
вооружился и вошел к ней. "Бэла! - сказал он, - ты знаешь, как я тебя
люблю. Я решился тебя увезти, думая, что ты, когда узнаешь меня, полюбишь;
я ошибся: прощай! оставайся полной хозяйкой всего, что я имею; если хочешь,
вернись к отцу, - ты свободна. Я виноват перед тобой и должен наказать
себя; прощай, я еду - куда? почему я знаю? Авось недолго буду гоняться за
пулей или ударом шашки; тогда вспомни обо мне и прости меня". - Он
отвернулся и протянул ей руку на прощание. Она не взяла руки, молчала.
Только стоя за дверью, я мог в щель рассмотреть ее лицо: и мне стало жаль -
такая смертельная бледность покрыла это милое личико! Не слыша ответа,
Печорин сделал несколько шагов к двери; он дрожал - и сказать ли вам? я
думаю, он в состоянии был исполнить в самом деле то, о чем говорил шутя.
Таков уж был человек, бог его знает! Только едва он коснулся двери, как она
вскочила, зарыдала и бросилась ему на шею. Поверите ли? я, стоя за дверью,
также заплакал, то есть, знаете, не то чтобы заплакал, а так - глупость!..

Штабс-капитан замолчал.

- Да, признаюсь, - сказал он потом, теребя усы, - мне стало досадно, что
никогда ни одна женщина меня так не любила.

- И продолжительно было их счастье? - спросил я.