Ю.Семенов.
 
                                 Испания.
                         Июль 1974 - февраль 1976
 
   Заметки (по изданию Ю.Семенов. Собрание сочинений. Т.19. М.: ЭГСИ.
1997.)

 
 
   Первый раз я пересек испанскую границу в 1970 году. Это были трудные
времена:
   франкизм, то есть испанская разновидность фашизма, вел открытую
повседневную террористическую борьбу против трудящихся. Часть репортажей
мне приходилось передавать из Парижа - испанская цензура их не пропустила
бы.
   Потом я ездил в Испанию каждый год, иногда по два раза - спасибо за это
испанским друзьям. Я видел, как от месяца к месяцу, из года в год, рушился
франкизм, несмотря на то, что Франко был еще жив.
   Эти записки, которые я предлагаю вниманию читателя, - об Испании на
изломе.
   Именно тогда (я имею в виду лето 1974 года) некоторые издательства и
журналы, несмотря на улюлюканье фалангистской прессы, начали всерьез
обращаться к истории гражданской войны, к первой схватке с фашизмом. Тогда
из-за препон, чинимых властями, трудно было говорить в п р я м у ю -
обращались к памяти Хемингуэя, который связал свою жизнь с антифашистской
борьбой испанского народа.
   И я задумал эту мою поездку, как "мемориал Хемингуэя".
   От Сан-Себастьяна до Памплоны - два часа хорошей езды по ввинченной в
горы дороге, но мы ехали вот уже четвертый час, то и дело скрипуче
утыкаясь носом "Волги" (первой здесь за Пиренеями) в роскошные бамперы
"доджей", "шевроле" и "пежо" - казалось, вся Европа отправилась на фиесту
Мы приехали наконец в город, полный тревожно-радостного ожидания,
расцвеченный гроздьями незажженной еще иллюминации, запруженный толпами
туристов; прошли сквозь тысячи кричащих и пьющих; у лотков с сувенирами
купили себе красные береты, красные пояса и красные платочки на шею, -
такова обязательная униформа фиесты, - сели за столик бара "Чокко", и Дуня
сказала тихо:
   - Как будто ничего раньше и не было.
   - Ну, все-таки кое-что было, - возразил я. - Были бременские музыканты,
и стертые деревянные ступени лондонского порта, и Латинский квартал, и был
Бальзак в Парижском музее Родена, и критский кабачок на Рю Муфтары, и
дорога на Биарриц была, и; конечно же, был Сан-Себастьян.
   - Сан-Себастьян был, - согласилась Дуня, - особенно белые мачты в
порту, красные шхуны и толстая официантка, которая принесла нам тинто и
жаренные креветки, изумляясь тому, что мы - советские, и открыто радуясь
этому, а в музее Родена все же была Женщина, а не Бальзак.
   - Бальзак тоже был. Только Роден смог понять гений Бальзака. Вспомни
эту скульптуру: надменность - если смотреть в фас, скорбная усмешка -
полуфас и маска, снятая с покойника, - профиль: такое дается только один
раз, когда человеческие ипостаси соединяются воедино.
   - Нет, - сказала Дунечка, - Бальзак мне не понравился. Мне зато очень
понравилась роденовская Женщина.
   Я вспомнил эту работу; многообразие округлостей рождало ощущение
обреченной нежности, беззащитности и предтечи горя.
   - Чем тебе понравилась Женщина? - спросил я.
   Дуня пожала плечами:
   - Зачем объяснять очевидное?
   - А чем тебе не понравился Бальзак?
   - Не знаю...
   Поколение шестнадцатилетних - категорично, и за это нельзя их осуждать,
ибо постыдно осуждать открытость. Надо гордиться тем, что наши дети
таковы, - жестокость, заложенная порой в категоричности, пройдет, когда у
наших детей родятся наши внуки, - открытость должна остаться. То, что мы
не можем принять в детях, кажется нам слишком прямой, а потому жестокой
линией, но ведь на самом-то деле прямых линий нет, они суть отрезка
громадной окружности, начатой нашими далекими праотцами; поколения
последующие должны закольцевать категоричность прямых в законченность,
которой только и может считаться мягкая замкнутость круга, "ибо род
приходит и род уходит, а земля пребывает вовеки".
   - Не понравился, так не понравился, - сказал я, хотя сказать хотел
другое, но я видел круглые Дунечкины глаза, в которых отражались беленькие
человечки в красных беретах, с красными платочками на шеях, подпоясанные
красными поясами, с громадными понизями чеснока, которые свешивались на
грудь, словно королевские украшения, а потом все эти человечки в белых
костюмах исчезли, и в глазах Дунечки вспыхнули сине-зелено-красные огни
фейерверка, грохнули барабаны, высоко и счастливо заныли дудки и
загрохотала стотысячная толпа на Пласа дель Кастильо - в Памплоне началась
фиеста, праздник Сан-Фермина, тот, который знаменует восход солнца -
откровение от Хемингуэя...
   "Изменение" - слово занятное, и смысл его обнимает громадное количество
оттенков, порой кардинально разностных. Меняется мода, меняется человек,
меняется репертуар на Плас Пигаль, меняется климат, меняется сиделка у
постели умирающего, меняется скатерть, меняется филателист, меняется
страна, меняется Испания. Изменилась, например, одежда в Испании; если
раньше каждый хотел быть грандом, то ныне миллионеры носят джинсы и кеды.
Пришло это, правда, из Америки:
   молодые заокеанские туристы, словно ощущая некий комплекс вины за то
богатство, которое хлынуло в штаты после войны против нацизма и в дни боев
под Гуэ и Пномпенем, обычно ходят в рванье, потные, со спальными мешками
за спиной - ни дать ни взять герои Джека Лондона, первопроходцы,
исповедующие не культ насилия, но культ доброй силы, которая обычно
сопутствует узнаванию нового. И к этим американцам в Испании изменилось
отношение, к ним сейчас относятся хорошо, совсем не так, как к тем, кто
носит военную форму US ARMY, а их здесь много - и в Роте, под Кадисом, и в
Торрехоне возле Мадрида...