Григорий Данилевский.
   Княжна Тараканова

   -----------------------------------------------------------------------
   Изд. "Днипро", Киев, 1987.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 7 September 2000
   -----------------------------------------------------------------------

                                           1775-1776



 * ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ДНЕВНИК ЛЕЙТЕНАНТА КОНЦОВА *


                                 Ни малейшего сумнения, - она авантюрьера.
                                                       Письмо Екатерины II


1

   Май 1775 - Атлантический океан, фрегат "Северный орел"

   Трое суток не смолкала буря. Трепало так, что писать  было  невозможно.
Наш  фрегат  "Северный  орел"  за  Гибралтаром.  Он  без  руля,  с  частью
оборванных парусов, уносится течением к юго-западу.  Куда  прибьемся,  что
будет с нами? Ночь. Ветер стих, волны улегаются. Сижу в каюте и пишу.  Что
успею записать из виденного и испытанного, засмолю в  бутылку  и  брошу  в
море. А вас, нашедших, молю отправить по надписи.
   Боже-вседержитель! Дай памяти,  умудри,  облегчи  болящую,  истерзанную
сомнениями душу...


   Я - моряк,  Павел  Евстафьевич  Концов,  офицер  флота  ее  величества,
всероссийской императрицы Екатерины Второй, пять лет  тому  назад,  божьим
изволением, удостоился особого отличия в битве при знаменитой Чесме.
   Всему свету известно, как наши храбрые  товарищи,  лейтенанты  Ильин  и
Клокачев, с четырьмя брандерами, наскоро снаряженными из греческих  лодок,
в полночь 26 июня 1770 года, отважно двинулись к турецкому флоту при Чесме
и послужили к его истреблению.
   И мне, смиренному, удалось  в  то  время  -  прикрывая  брандеры,  -  в
темноте, с корабля  "Януария",  лично  бросить  во  врага  первый  каленый
брандскугель. От брандскугеля, попавшего в пороховую  камеру,  вспыхнул  и
взлетел на воздух адмиральский турецкий корабль, а от наспевших  брандеров
загорелся и весь неприятельский флот. К утру из сотни грозных шестидесяти-
и девяностопушечных  вражьих  кораблей,  фрегатов,  гальотов  и  галер  не
осталось ничего. Плавали одни  догоравшие  обломки,  трупы  и  разрушенная
корабельная снасть. Наш подвиг воспел в оде на чесменский  бой  преславный
поэт Херасков, где и мне, незнаемому светом, посвящены  в  добавлении  сии
громкие и вдохновенные строки:

   Вручает слава ветвь, вручает ветвь Лаврову
   Кидающему смерть в турецкий флот Концову.

   Оные стихи твердили  все  наизусть.  Хотя  бывшие  в  нашей  службе  на
брандерах англичане, как Макензи и  Дугдаль,  главнейше  приписывали  себе
славу чесменской битвы, но и нас начальство отменно взыскало  и  отличило.
Притом и я был удостоен чином лейтенанта и  взят  в  генералы-адъютанты  к
самому  победителю  морских  турецких  сил  при  Чесме,  к  графу  Алексею
Григорьевичу Орлову.
   На службе мне везло, жилось  вообще  хорошо.  Но  страшный  рок  иногда
преследует людей.
   Судьба  отвернулась  от  меня,  статься  может,  за   поспешное,   хотя
вынужденное удаление с родины.
   Мы радостно жили на славных чесменских лаврах, превознесены и чествуемы
всюду - французами, венецианами, испанцами и иных наций  людьми.  И  вдруг
мне, бедному, выпал новый, нежданный и тяжкий искус.
   Война еще длилась. Граф Алексей Григорьевич Орлов, после  шумных  битв,
живя в удовольствии на покое, при флоте, говаривал:
   - Я так счастлив, так, как будто взят, аки Енох, живой на небо.
   Это он  так  только  говорил,  а  неукротимыми  и  смелыми  мыслями  не
переставал парить высоко, с тех пор как некогда пособил  Екатерине  взойти
на престол.
   Однажды, плавая с эскадрой в Адриатике, он послал меня для одной тайной
разведки к славным и храбрым жителям Черной Горы. Это было в 1773 году.
   Лазутчики все ловко и умненько устроили. Я  бережно  в  ночной  темноте
высадился, снес что надо на берег и переговорил. А  на  обратном  пути,  в
море, нас приметила и помчалась за нами сторожевая турецкая кочерма.
   Мы долго отстреливались. Наших матросов убили;  я,  тяжело  раненный  в
плечо, был найден на дне катера, взят в плен и отвезен в Стамбул.
   Во мне, хотя переодетом в албанский наряд, угадали  русского  моряка  и
сперва очень ухаживали за мной, очевидно, рассчитывая  на  хороший  выкуп.
"Ну, как дознаются, - думал я,  -  что  их  пленник  тот  самый  лейтенант
Концов, от брандскугеля которого зажегся и взлетел на воздух под Чесмой их
главный адмиральский корабль? что станется тогда со мной?"



2

   Я пробыл в плену около двух лет. Настал 1775 год.
   Вначале  меня  держали  взаперти,  в   какой-то   пристройке   Эдикуля,
семибашенного замка, потом в цепях,  при  одной  из  трехсот  стамбульских
мечетей. Дошел ли туда, на самом деле, слух, что в  числе  пленных  у  них
находится  Концов,  или  турки,  потеряв  надежду  на  мой  выкуп,  решили
воспользоваться моими сведениями и способностями,  -  только  они  затеяли
склонить меня к исламу.
   Мечеть, где я  содержался,  была  на  берегу  Босфора.  Из-за  железной
оконной решетки виднелось море. Лодки сновали у  берега.  Навещавший  меня
мулла был родом славянин, болгарин из Габрова. Мы друг друга вскоре  стали
понимать без труда... Он начал стороной наставлять меня в  турецкой  вере;
хвалил  мусульманские  обычаи,  нравы,  превозносил  могущество  и   славу
падишаха. Возмущенный этим, я упорно молчал,  потом  стал  спорить.  Чтобы
расположить меня к себе и к вере, которую он так хвалил, мулла  исхлопотал
мне лучшее помещение и продовольствие.