Исаак Бабель.
Рассказы

Конармия (фрагменты)
Миниатюры
Одесские рассказы
Маленькие Рассказы





     Исаак Бабель.
     Конармия (фрагменты)


     ГЕДАЛИ.

     (Из книги "Конармия".)

     В  субботние кануны меня томит густая печаль воспоминаний.
Когда-то в эти вечера мой дед поглаживал  желтой  бородой  томы
Ибн-Эзра.  Старуха  моя в кружевной наколке ворожила узловатыми
пальцами над субботней свечей и сладко рыдала.  Детское  сердце
раскачивалось  в  эти  вечера,  как  кораблик  на заколдованных
волнах. О, истлевшие талмуды моего детства!  О,  густая  печаль
воспоминаний!
     Я  кружу  по  Житомиру  и  ищу  робкой  звезды.  У древней
синагоги, у ее желтых и равнодушных стен старые  евреи  продают
мел,  синьку,  фитили - евреи с бородами пророков, с страстными
лохмотьями на впалой груди...
     Вот предо мною базар и смерть базара.  Убита  жирная  душа
изобилия.  Немые замки висят на лотках, и гранит мостовой чист,
как лысина мертвеца. Она мигает и гаснет - робкая звезда...
     Удача пришла  ко  мне  позже,  удача  пришла  перед  самым
заходом  солнца.  Лавка  Гедали  спряталась  в наглухо закрытых
торговых  рядах.  Диккенс,  где   была   в   этот   день   твоя
величественная  ласковая  тень?  Ты  увидел  бы  в  этой  лавке
древностей золоченые  туфли  и  корабельные  канаты,  старинный
компас  и  чучело  орла,  охотничий винчестер с выгравированной
датой - 1810 и сломанную кастрюлю.
     Старый Гедали похаживает вокруг своих сокровищ  в  розовой
пустоте  вечера - маленький хозяин в дымчатых очках и в зеленом
сюртуке до полу. Он  потирает  белые  ручки,  он  щиплет  сивую
бороденку  и,  склонив  голову,  внимательно  слушает невидимые
голоса, слетевшиеся к нему.
     Эта  лавка,  как  коробочка  любознательного   и   важного
мальчика,  из  которого выйдет профессор ботаники. В этой лавке
есть и пуговица, и мертвая бабочка,  и  маленького  хозяина  ее
зовут  Гедали. Все ушли с базара, Гедали остался. И он вьется в
лабиринте из глобусов, черепов и мертвых цветов, помахивая  над
своею коробочкой пестрой метелкой из петушиных перьев и сдувает
пыль с умерших цветов.
     И  вот  -  мы  сидим  на  боченках  из-под  пива. - Гедали
свертывает и разматывает узкую бороду. Его цилиндр покачивается
над нами, как черная башенка. Теплый  воздух  течет  мимо  нас.
Небо  меняет  цвета. Нежная кровь льется из опрокинутой бутылки
там вверху и меня обволакивает легкий запах тления.
     - Революция - скажем ей да, но  разве  субботе  мы  скажем
нет?  -  так  начинает Гедали и обвивает меня шелковыми ремнями
своих дымчатых глаз.
     - Да, кричу я революции, - да, кричу я ей, но она прячется
от меня и высылает вперед одну только стрельбу...
     - В закрывшиеся  глаза  не  входит  солнце,  -  отвечаю  я
старику,  -  но  мы  распорем  закрывшиеся  глаза,  Гедали,  мы
распорем их...
     - Поляк закрыл мне глаза, - шепчет старик чуть  слышно,  -
поляк,  злая  собака. Он берет еврея и вырывает ему бороду, ах,
пес. И  вот  его  бьют,  злую  собаку.  Это  замечательно,  это
революция.  И потом тот, который бил поляка, говорит мне: отдай
на учет твой граммофон, Гедали.  -  Я  люблю  музыку,  пани,  -
отвечаю  я  революции. Ты не знаешь, что ты любишь, Гедали, я -
стрелять в тебя буду, и тогда ты это узнаешь, и я  не  могу  не
стрелять, Гедали, потому что я - революция...
     - Она  не  может  не стрелять, Гедали, - говорю я старику,
перебивая его, - потому что она революция...
     - Но поляк стрелял,  мой  ласковый  пан,  потому,  что  он
контр-революция;  вы  стреляете  потому,  что вы - революция. А
революция, это уже удовольствие. И удовольствие не любит в доме
сирот. Хорошие дела делает хороший  человек.  Революция  -  это
хорошее дело хороших людей. Но хорошие люди не убивают. Значит,
революцию  делают  злые  люди. Но поляки тоже злые люди. Кто же
скажет Гедали,  где  революция,  где  контр-революция?  Я  учил
когда-то  Талмуд, я люблю комментарии Раше и песни Маймонида. И
еще другие понимающие люди есть  в  Житомире.  И  вот  мы  все,
ученые люди; мы падаем на лицо и кричим на голос: горе нам, где
сладкая революция?..
     Старик  умолк.  И  мы увидели первую звезду, пробивавшуюся
вдоль млечного пути.
     - Заходит суббота, - с важностью произнес Гедали, - евреям
надо в синагогу.
     - Пане товарищ, - сказал он вставая, и цилиндр, как черная
башенка,  закачался  на  его  голове,  -  привезите  в  Житомир
немножко  хороших  людей.  Ай,  в  нашем  городе недостача, ай,
недостача!  Привезите  добрых  людей,  и  мы  отдадим  им   все
граммофоны.  Мы не невежды. Интернационал - мы знаем, что такое
Интернационал. И я хочу Интернационала добрых  людей,  я  хочу,
чтобы  каждую  душу  взяли  на учет и дали бы ей паек по первой
категории. Вот, душа, кушай  пожалуйста,  имей  от  жизни  свое
удовольствие...  Интернационал, пане товарищ, это вы не знаете,
с чем его кушают...
     - Его  кушают  с  порохом,  -  ответил  я  старику,  -   и
приправляют лучшей кровью...
     И  вот  она  взошла  на  свое  кресло  из синей тьмы, юная
суббота.
     - Гедали, - говорю я, -  сегодня  пятница,  и  уже  настал
вечер. Где можно достать еврейский коржик, еврейский стакан чаю
и немножко этого отставного бога в стакане чаю?..