Евгений Замятин.
Рассказы

Пла
Наводнение
Икс
Русь
Мученики науки
Рассказ о самом главном


   Евгений Замятин.
   Пла


       OCR Кудрявцев Г.Г.


     Двухнедельные тучи вдруг распороло как ножом, и  из  прорехи  аршинами,
саженями полезло синее. К полночи  солнце  уже  било  над  Оленьим  островом
вовсю, тяжело, медленно блестел океан, кричали чайки.  Они  падали  в  воду,
взлетали, падали, их становилось все больше, они скликали всех, отовсюду.
     Цыбин услышал чаек, вышел из дому по узкой тропинке, побежал  вверх,  в
гору. С последнего поворота,  по  каменной  площадке  над  собою  он  увидал
десятка два морских сапог с острыми носками, загнутыми назад, как форштевень
у норвежской елы. Цыбин поднялся и свои ноги в  таких  же  сапогах  поставил
рядом. Он был без шапки - прочный, смоленый, курчавый. Руки он  держал  так,
как будто к ним, вместо кулаков, были привязаны гири.
     Все стояли молча и чего-то искали глазами внизу, в воде. Сверху им, как
чайкам, было видно далеко вглубь. Сквозь водяное  стекло  зеленели  мохнатые
камни и водоросли.
     Клаус Остранд, норвежец, сказал:
     - Теперь мы ожидаем, что уж придет. После строма оно должно приходить.
     У Клауса был купленный еще до революции норвежский бот - лучшая из всех
здешних посудин. Для Цыбина этот бот всегда был как кусок мяса для  голодной
собаки, и как всегда он ощерил зубы на Клауса, чтобы сказать ему  что-нибудь
позлей, пообидней - но не успел.  Он  увидел  то  самое,  чего  все  искали:
недалеко от берега легкие водяные вихры  прокалывали  снизу  водяную  гладь,
тотчас же опадали, рядом выскакивали новые - и еще, и еще - вся вода в  этом
месте как будто кипела.
     У Цыбина заколотилось сердце,  но  он  нарочно  самым  простым  голосом
сказал:
     - Играет...
     Все повернулись в ту сторону и заговорили разом, путано, вперебой,  как
хмельные. Круглое, бритое лицо Клауса покраснело, он побежал вниз, остальные
за ним.
     Через минуту все становище взворошилось, в избах хлопали двери, женщины
кричали на оголтело шнырявших ребят, мужчины, дожевывая на бегу,  прыгали  с
веслами в карбаса. Пришел, наконец, долгожданный час: в губе играла селедка,
киты загнали ее сюда из океана, люди и чайки торопились  хватить  ее  -  она
могла уйти в океан так же быстро, как пришла, она уже сейчас,  на  глазах  у
всех, уходила за Олений остров, надо было догонять ее - догонять счастье.
     Цыбин сидел на камне возле своей избы и курил  -  как  будто  спокойно.
Торопиться ему было нечего: у него не было ни бота, ни елы, он  нанимался  к
другим, кто ходил промышлять на своей посудине. Так он работал третий год, и
в жестяной довоенной коробке от Высоцкого  чая  у  него  уже  лежало  двести
рублей. Каждый рубль он с мясом отрубал от себя и от  Анны.  Зимой  они  ели
одну треску, но коробки с деньгами они все-таки  ни  разу  не  открыли:  как
ребенок внутри женщины, в этой  коробке  лежала  их  ела,  трудно,  медленно
зрела, питаясь человечьим соком - и, может быть, теперь уже близок был  час,
когда она, наконец, родится.
     - Если селедка продержится три дня, так тогда пожалуй что...
     Цыбин не кончил, но Анна поняла и так.
     - Хоть дожить, поглядеть, - сказала она и стиснула, повернула на пальце
серебряное кольцо. Кольцо было просторно, и вся Анна похожа была  на  пустой
наполовину сверток - из свертка что-то потеряно, упаковка ослабла, и  каждую
минуту все могло рассыпаться.
     Снизу к Цыбину быстро шел Клаус Остранд, шумно, по-коровьи, дыша.
     - Пожалуйста, пойдешь со мной на селедку, - сказал он.
     - Сколько? - спросил Цыбин.
     - По пятнадцать с пуд.
     - Двугривенный - меньше не пойду. Клаус задышал еще громче, побагровел,
потоптался и молча зашагал дальше - к Туюлинской избе. Цыбин не  двинулся  с
места, только под скулами на лице у него проступили крутые узлы, как на туго
натянутом парусе. Игра шла крупная: ставкой была цыбинская ела.  Если  Сашка
Туюлин проспался после вчерашнего, так ясное дело - Клаус пойдет  в  море  с
ним, а Цыбин останется на берегу, тогда - прощай, ела. Был  тот  самый  час,
когда ночное солнце ненадолго останавливалось, в небе и  с  открытым  глазом
дремало над угольно-черными скалами Оленьего  острова.  Все  было  вдесятеро
слышнее, чем днем, каждое слово, каждый плеск весла, каждый удар сердца.
     - А если Клаус не вернется? - сказала  Анна.  Цыбин  молчал.  Шлюпки  с
черными людьми бежали к ботам и елам. На одной посудине, громыхая цепью, уже
вытягивали якорь. Клауса не было видно. Цыбин встал и вошел в избу, чтобы не
видеть, как все уходят в море.
     В избе он сел на лавку, поглядывая на сапоги.
     - Хм... До зимы, пожалуй, дотянут... - сказал  он  спокойно,  изо  всех
сил. Тут же вспомнил, что нынче утром уже говорил это Анне  -  и  освирепел.
Ну, чего стоишь? Чего пялишься? - закричал на нее.
     В дверь просунулось красное, бритое лицо Клауса.
     - Согласно. Идем... чшорт! - сказал он сердито. У Цыбина  внутри  стало
быстро, горячо. "Ела"... - екнуло сердце. Он встал.
     - Ну, идем... - сделал шаг - и не вытерпел, заорал вовсю, как  на  море
во время шторма, когда надо перекричать ветер, облапил Клауса, поднял его.