Юрий Тынянов.
   Пушкин


     Ю.Н.Тынянов. Пушкин.
     М., Художественная литература, 1987.
     OCR: Проект TextShare.da.ru
     В фигурных скобках {} текст, выделенный курсивом.




 * ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ДЕТСТВО *


ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

     Майор  был  скуп.  Вздохнув, он  заперся  у  себя  в  комнате и  тайком
пересчитал деньги.
     Вспомнив, что  еще в гвардии остался ему должен  товарищ  сто  двадцать
рублей, он  огорчился. Шикнув  на запевшую не вовремя канарейку, переоделся,
покрасовался перед зеркалом, обдернулся, взял трость и, выбежав в сени, сухо
сказал казачку:
     - Собирайся. Да надень что-нибудь почище.
     Потом, засеменив к боковой двери, приоткрыл ее и сказал нежно:
     - Я пойду, душа моя.
     Ответа  не было. На цыпочках  пройдя к  выходу,  майор  тихонько открыл
дверь, стараясь, чтоб не скрипела. Казачок шел за ним с баулом.
     Дом  стоял  во дворе, за  домом был сад с цветником, липой и  песчаными
дорожками. Казачку было ведено гнать оттуда соседских кур.
     Дворовый пес, заслышав шаги, пророптал во сне. Майор юркнул  в калитку.
Шел он довольно свободно, но было видно, что опасается, как бы не окликнули.
     Он пошел по  улице.  Немецкая улица,  где он жил, была скучна: длинный,
серебристый  от  многолетних  дождей  забор, слепой образок  на воротах  и -
грязь.  Дождя  давно не  было,  а  грязь  все  лежала - комьями,  обломками,
колеями. Шли какие-то  немцы-мастеровые, баба несла  гуся. Он не взглянул на
них. Переулками он вышел к Разгуляю - местности, получившей свое название от
славного  кабака. Здесь  он  стал нанимать  дрожки,  торгуясь с  извозчиком,
причем  лицо  его  сделалось  необыкновенно  черствым;  извозчика  нанял  до
Покровских ворот.  Кляча  потрухивала,  а сзади  бежал  казачок с баулом.  У
Покровских ворот майор слез и вышел на бульвар.
     Выйдя на бульвар, он преобразился.
     В голубом галстуке, под  цвет глаз, опираясь на легкую трость, он косил
по сторонам  и  шел  медленно,  обмахиваясь  шелковым платком,  как  бы ловя
полуоткрытым  ртом прохладу  бульвара.  Вскоре он  купил  у девочки сельский
букет.  Был  июль  месяц,  и солнце  пекло.  Казачок шел  за ним на  большом
расстоянии.
     Так он  прошел до Мясницких ворот и добрался  до Охотного ряда. Шел  он
беззаботно, слегка подпрыгивая и беспрестанно озираясь на проходящих женщин.
Казачок, отирая  пот рукавом, брел  за ним.  Он спустился  в  винный погреб.
Несмотря на ранний час, здесь уже были два знатока, спорившие о достоинствах
бургонского и лафита.  Он  долго  выбирал  вино, стараясь  выбрать  лучше  и
дешевле. Выбрав три бутылки, одну Сен-Пере и две лафита, он небрежно уплатил
и, указав на вино казачку, сказал нежно и так, чтоб слышали окружающие:
     -  Да ты  адрес, дурачок,  помнишь? Ну конечно, не помнишь. Повтори же:
рядом  с  домом  графини Головкиной, дом гвардии майора Пуш-ки-на. Там  тебе
всякий  скажет. Нет,  ты, дурак, не запомнишь. Я уж запишу,  ты у  бутошника
спроси.
     И с легким смехом записал.
     Казачок бесчувственно смотрел на него и сунул записку в дырявый карман.



2

     Гвардии  майор,  или,  вернее, -  капитан-поручик,  уже  год  как был в
отставке  и служил в кригс-комиссариате,  так что и форма его была совсем не
гвардейская, но он все еще называл себя: гвардии майор Пушкин.  Время стояло
"хладное", и  "дул борей" или "норд" для хороших  фамилий, как  говорили для
того, чтобы не упоминать имени императора Павла.
     Поэтому, называя себя гвардейцем в кригс-комиссариатском сертуке, майор
как бы намекал на причины отставки и временность ее.  На деле он  должен был
выйти  в отставку, так же как  и брат его Василий  Львович,  потому что  для
гвардейской жизни не хватало средств, а кригс-комиссариат давал жалованье.
     У него вместе с матерью, братом и  сестрами были земли в  Нижегородском
краю.  Село Болдино было настоящая боярская вотчина, три тысячи душ, да беда
была  в том, что в несчастном  разделе,  девять лет назад,  принял участие и
единородный сын отца от первого  брака и  оттягал большую часть земли  и душ
себе и своей матери.
     В  душе  своей   Сергей  Львович  навсегда  сохранил  с  этого  времени
опасливость по отношению к родне, а единородного брата изгладил из памяти.
     В вотчине Сергей Львович никогда не бывал  и болезненно морщился, когда
матушка намекала - не без яду, - что не мешало бы, дескать, заглянуть. Знал,
что числится тысяча душ,  никак не меньше,  что есть  там в селе мельница на
речке, от  казны поставлен питейный дом, а  кругом  густой лес. А что  там в
лесу,  неясно себе представлял -  ягоды, волки.  Получая  доходы, всегда  им
радовался, как кладу или находке, и мгновенно чувствовал себя богачом. Когда
же  деньги  задерживались,   начинал  смутно   беспокоиться   и   тосковать.
Гвардейское хозяйство было сквозное, и карманы дырявые.
     Между тем, как гвардеец и человек молодой и чувствительный, притом, как
говорили  о нем  барышни,  {бельэспри}(1),  Сергей Львович  имел  постоянный
успех.
     Он  так  тонко объяснялся по-французски, что  невольно  присвистывал  и
гнусавил,  говоря  по-русски.  Зная все новые французские романсы,  он питал
интерес  и  к  отечественной  словесности. Его  удовлетворяла  литераторская
вольность  и  общежительность.  Где можно  было отдохнуть сердцем?  -  Среди
литераторов. Сергей Львович отдыхал среди  них и никогда не пропускал случая
посетить Николая  Михайловича  Карамзина, пророка  всего изящного. Нынче  он
несколько  перегорел,  охладился, стал  более  существенен,  но  был  всегда
снисходителен и любезен, мудр. Для  Сергея Львовича он был как бы путеводной
звездой. Он жил по-прежнему в доме Плещеева, по Тверской.