Михаил Елизаров.
    Ногти


   © Copyright Михаил Елизаров
   From: WebMaster@dvgd.ru
   Date: 22 Apr 2002


   Я познакомился с Бахатовым еще в  Доме малютки. Впрочем, мы не отдавали
себе  отчета, что  наше знакомство  состоялось  -  нам было всего  несколько
месяцев  от  роду.  Первое мое  осмысленное восприятие Бахатова  произошло в
отделении восстановительной терапии, в палате для умственно отсталых  детей.
Бахатов с младенчества  умел  произвести  тягостное впечатление о  состоянии
своего  интеллекта  - виной  тому  мятой формы  череп  и бесконечные  слюни.
Бахатовым его  назвали потому, что пеленки,  в которых он  находился, помимо
выделений  Бахатова  имели штемпельную  аббре-виатуру  "Б.  Х.  Т."  Мои  же
пеленки, если таковые имелись, ничего кроме меня и моего горба не содержали.
   Я появился на свет горбуном - плод эгоизма и безответственности, резюме
пьяных рук, постфактум отравленного вестибулярного  аппарата. Меня не отдали
к сколиозникам, а оставили на потеху у  слабоумных.  Эрудит-доктор  придумал
мне  фамилию -  Глостер. Королевское клеймо  безграмотные  сестры  частенько
меняли  на Клистир.  Но  по  паспорту я - Глостер, подкидной  дурак,  как  и
Бахатов.
   С рождения меня сопровождал сонм обидных поговорок и прибауток. Няньки,
бывало, так и кричали:  "Слышь, для тебя новый массажер придумали, чтоб горб
исправить. Знаешь, как называется?" Я отвечал: "Нет",  а  они: "Могила!" - и
сме-ялись  до  колик. На  медосмотр, в  столовую,  на  прогулку меня  звали,
искус-ственно  огрубляя голос под Владимира Высоцкого: "А теперь Горбатый! Я
сказал, Горбатый!" -  если  я мешкал. Однаж-ды, я уже был постарше, директор
нашего интерната  в  присутствии врачей,  сестер и  нянек  подозвал  меня  и
сказал:  "Угадай,  как  ты будешь  называться, если  станешь  пидарасом?"  Я
промолчал,  чувствуя подвох,  и  он  сам ответил: "Пидарас  горбатый!"  -  и
расхохотался так искренне, что я засмеялся вместе с ним. Я научился отвечать
смехом на любую выходку.
   Бахатов,  в  сущности,  тоже  был  нормальным,   только  некрасивым,  и
оставалось  догадываться,  что   глотала  или  пила  мамаша  Бахатова,  чтоб
избавиться от него.
   Но  мы  смогли  научиться  читать и писать, у  меня  иногда  появлялись
трудности с  арифметикой, у  Бахатова с гуманитарными дисциплинами, однако я
подчеркиваю: мы были нормальными. Специально мне и Бахатову завхоз  доставал
учебники, подготовленные министерством  образования для школ  в Средней Азии
на  русском  языке.  Дебильные буквари-раскраски  не утоляли  наш умственный
голод. Иногда к нам приходили учителя из нормальной школы и рассказывали про
Африку и другие страны, а завхоз показывал, как клеить конверты.
   Я  вспоминаю  момент, когда  я впервые  смог осязать  сознанием, понять
глазами существование Бахатова. До этого  я  помнил все события  своей жизни
только спиной.  Невидимые руки хватали меня за мою  горбатую шкирку и несли,
как чемодан. В полете я увидел Бахатова. Он рос из горшка, похожий  на бутон
тюльпана,  и бессмысленно выл.  Меня усадили  на  горшок рядом  с ним, и  мы
смогли разглядеть друг друга. Бахатов перестал плакать, засунул  в рот палец
и попытался  обгрызть ноготь. Зубов не хватало, и Бахатов опять заплакал, но
я уже знал  причину его слез. Я глянул вниз и увидел ноги Бахатова, ступни и
длинные с черным  гуцуль-ским орнаментом  ногти.  Первое воспоминание  моего
ума.
   В  возрасте шести  лет нас перевели  из больницы в специальный интернат
"Гирлянда". Это  было зимой. Заведующая  отделением  передала наши документы
человеку, приехавшему на темно-зеленом уазике, нам собрали в дорогу оладий и
майонезную  баночку с яблочным повидлом,  закутали во множество одежек; одна
из нянек, жалевшая меня больше других, натянула мне на горб вязаную шапочку.
Бахатову  дали в подарок  пластмассового белого зайца с плоскими заманчивыми
ушами. В дороге Бахатов обгрыз  зайцу уши под череп, но  держался молодцом и
не плакал.
   Интернат находился километрах в  тридцати от города. Когда-то  это  был
пионерский  лагерь.  Вокруг двухэтажного здания  еще находились  качели всех
сортов,  игровые  площадки  для  волейбола,  баскетбольные  щиты,  небольшой
стадиончик, беседки  и  бетонированная площадка  с железной  мачтой  - место
линеек, но все пришло  в упадок.  Новые обитатели лагеря нуждались  только в
койках. В  интернате находилось чуть больше сотни детей: десятка полтора-два
даунов,  дюжина гидроцефалов с тыквенными головами, дистрофики с вздувшимися
паучьими животами, с атрофированным телом, костяными ручками-ножками - таких
штук двадцать имелось и многочисленные разных степеней олигофрены. Таков был
слабоумный контингент специнтерната "Гирлянда" или, как поэтично называл нас
директор, "Ума палаты".
   Мы  зашли  внутрь  здания  и  проследовали  по коридору до  кабинета  с
плексигласовой  табличкой. Человек, который  приехал с нами, постучал гулким
суставом в дверь, и муж-ской голос разрешил войти.
   - Вот, привез, - сказал человек.
   Тот, кто впустил нас, стоял  возле  окна  со  стаканом в руке.  На лице
оставалась  гримаса   от   содержимого  стакана,  но  постепенно   рот   его
разгладился.  Он  чуть  согнулся, уперев  руки  в  колени,  и  спросил почти
приветливо:  - Откуда ж  вы такие приехали,  ребятишки? - Он улыбнулся: - От
верблюда?
   Бахатов   чудовищно   зарыдал,   я   чудовищно    засмеялся.   Взрослые
переглянулись, наш  конвойный достал  из кармана  ириску и помахал ей  перед
носом Бахатова.