ФАЗИЛЬ ИСКАНДЕР
   ПОЭТ
 
   Повесть
   ВСЕМ ИЗВЕСТНЫЙ И НИКОМУ НЕ ВЕДОМЫЙ
 
   Юрий Сергеевич Волков был романтическим поэтом, и  притом  очень  та-
лантливым.
   Однако стихи его редко печатали, и в сорок пять лет у него не было ни
одной книги. Речь идет о блаженных временах блаженного Брежнева. У  Юрия
Сергеевича было хроническое свойство раздражать  начальство.  Раздражать
всем - голосом, стихами, внешностью.
   Начнем с голоса. Как известно, с  глупыми  говорят,  как  с  глухими,
громким голосом. Возможно, наш поэт бессознательно  убедился,  что  этот
мир глуп и в нем надо очень громко говорить.
   У него был голос громовержца. Даже во время застольной беседы он  го-
ворил яростно и громко, как революционный оратор с трибуны. Если  друзья
делали ему замечания, он с некоторой самоиронией рассказывал о том,  что
в юности над ним шефствовал последний поэт-акмеист. Старик был так глух,
что приходилось кричать ему в ухо. С тех пор он привык так говорить.
   Когда он читал стихи в ресторане, а обычно он там их и читал,  немед-
ленно являлся метрдотель и пытался выяснить, чем вызван скандал. Если он
до его прихода успевал прочитать стихи. А если не успевал, то, что бы ни
говорил метрдотель, он продолжал их читать, пока они не кончались.  Мощь
его голоса и могучая внешность производили неотразимое впечатление, осо-
бенно на незнакомых людей.
   Однажды в жаркий летний день мы сидели с ним в незнакомом ресторане.
   - Официант! - крикнул он. - Виски с айсбергом!
   Официант был так потрясен его уверенным голосом, что растерянно отве-
тил:
   - Извините, айсберги еще не завезли.
   Его стихи раздражали литературное начальство тем, что не были ни  со-
ветскими, ни антисоветскими. Они были написаны так, как будто социальная
жизнь вообще не существует. Это злило еще и  тем,  что  невозможно  было
конкретно указать на какие-то строчки, которые надо убрать  или  переде-
лать, чтобы стихотворение было достаточно приемлемо для советской  влас-
ти.
   Кое-как все это можно было бы простить, если бы поэт был какой-то бо-
жий одуванчик, далекий от действительности. Изливаясь  мощной  энергией,
стихи его были полны примет места и времени, примет всех  краев  России,
где он побывал, и - неслыханная наглость - примет всех краев Европы, где
он явно не бывал.
   Это уж они знали точно. Кроме того, там были всемирные названия сига-
рет, напитков, гостиниц, городов и даже бесчисленных островов  Средизем-
номорья, словно он на яхте с другом-миллионером, лениво прихлебывая джин
с тоником, пришвартовывался к ним, точнейшие названия предметов интимно-
го женского туалета и так далее и тому подобное.
   А язык! Словарь филологов и шпаны, фальцовщиков и астраханских  рыба-
ков, староверов и физиков, тюркизмы, украинизмы, с размаху вброшенные им
в русскую речь, где они, мгновенно русея, свободно плавали, как в родном
море!
   Да, язык у него был богат, но он терпеть не мог выдуманные слова.  Он
считал Маяковского великим поэтом за его любовную лирику,  но  изображал
преувеличенный ужас, когда речь заходила о его словотворчестве. Он  счи-
тал это безумным кривляньем. Из всех словообразований Маяковского  приз-
навал только одно - "выжиревший":
   Как выжиревший лакей на засаленной кушетке.
   - Здесь это слово уместно, - говорил он. - Оно хорошо  передает  дли-
тельность пребывания лакея на кушетке. Но с другой стороны, какой  барин
позволит лакею долго лежать на кушетке? Разве что Обломов.
   Да, его богатый язык никогда не поворачивался против советской  влас-
ти, но и никогда не пытался лизнуть ее.
   Начальству было решительно непонятно, как с ним быть. В то  же  время
он одинаково свободно общался с упертыми державниками и с  непримиримыми
диссидентами. Идея исторического величия России ему  была  не  чужда,  и
державники ждали, когда он дозреет до мысли, что  за  это  величие  надо
драться закатав рукава. Но он закатывать рукава не спешил, ибо под вели-
чием России подразумевал ее культуру.
   Точно так же ошибались и диссиденты. Видя обилие примет западной жиз-
ни в его стихах, они считали, что он вскоре дозреет до  западничества  и
станет диссидентом. Но и этого не случилось.
   По поводу подозрений в нелояльности он  написал  шутливую  эпиграмму,
которую действительно нельзя было напечатать:
   Подсолнух следит за солнцем.
   Ромашка следит за подсолнухом.
   Я слежу за ромашкой.
   Цензура следит за мной.
   Наконец рукопись его стихов в одном  издательстве  передали  критику,
известному - да что известному! - главнейшему расшифровщику  антисоветс-
кого подтекста! Тот долго изучал стихи нашего поэта и наконец написал на
них обширную рецензию, которую почему-то в редакцию  прислал  по  почте.
Этого с ним никогда не случалось. Обычно он  свои  расшифровки  приносил
сам, чтобы лично упиваться удивлением работников редакции своей  безоши-
бочной угадчивостью.
   На этот раз работники издательства не успели удивиться его рецензии в
виде письма, как вынуждены были поразиться ее содержанию.
   Автор рецензии писал, что тщательный анализ стихов  показал:  антисо-
ветский подтекст в них, безусловно, существует, но он так разросся,  что
отделился от текста и ведет автономное существование - по-видимому, там,
где его хранит автор.