Олег Павлов.
   Дело Матюшина

---------------------------------------------------------------
     © Copyright Олег Павлов, 1998
     © Copyright изд."Вагриус" Ў http://www.vagrius.com
     Олег Павлов: полное собрание ссылок Ў http://students.washington.edu/krylovd/OPtitle.html
---------------------------------------------------------------

     Роман



         * ЧАСТЬ ПЕРВАЯ * 

        I
     В жилах его текла, будто по дряхлым трубам, тяжелая, ржавая  кровь, так
что вместо прилива сил,  только  начиная жить, осиливал он усталость, что бы
ни делал, и растрачивал  беспробудно дни,  как в порыве  отчаяния, вспыхивая
вдруг жарким, могучим желанием  жить, добиваться  всего лучшего, но и угасая
потихоньку в буднях. Всю эту жизнь он точно бы знал  наперед: в ней случится
то,  что  уже  случилось.  Потому  пронзительней  вспоминалось  прожитое,  и
памятней  всего  было  детство.  Хотя  скитание  по  гарнизонам   за  отцом,
однообразная неустроенность  и  его, отца, вечным  комом в  горле  немота  и
безлюбость могли лишить чувств.
     Дети, а их  в  семье было двое  братьев, не ведали ни дедок,  ни бабок,
живя спертым духом и слухом взаперти.  Мальчики  родились и выросли в разных
городах, не в одно время, а точно разломанные разными десятилетиями, так что
и  братья  были  чужими,  друг  дружке  не  сродни.  Гнетущий  дух сиротства
гнездился  в  отце. Кто родил его  на  свет, тот и  подкинул, сбежал, сгинул
бесследно в просторах, не желая отныне видеть его да знать, к умершим - и то
на могилку ходят люди. Эта обида выжгла душу отца и обуглила. Отныне сам  он
не думал о  тех, кто его родил, даже как о мертвых. Он ребенком выжил войну.
Выжил после войны. Путевку получив в жизнь, сын народа не двинулся с места и
работал  в  городе  Копейске на угледобыче.  Хотел  в  техникум, жажду  имея
выучиться  на  горного  инженера,  но  позвали  служить, откуда уж  не  смог
вырваться, не вернулся из армии, обретя себя в служении отечеству.
     Все  ему  хотелось, Григорию Ильичу,  чтобы как  у  людей, но и чуточку
больше  хотелось, ведь обиду-то  вдохнули  в  него,  а не  выдохнули.  Когда
швырнуло  служить  в Борисоглебске,  то  пригрелся  к  дому  своего  ротного
командира, который его отличал да  и любил, простой  человек, все  одно  что
сына. У  командира-то  своего такого  не было,  хоть густо, да пусто,  одних
девок нарожал. Так что и матери, которая вечно с животом, на всех не хватало
- старшая, Сашенька, командовала  в доме и сестрицами. Молчком сошлись они с
Григорием Ильичом - тот помогал командиру по хозяйству, навроде работника, а
выходило, что Сашеньке всегда и помогал, был при ней работником, она  же его
и  кормила. Было той  Сашеньке  шестнадцать  лет,  школы  еще  не  окончила.
Григорию Ильичу год службы оставался. Командир  дочку берег и с усмешкой, но
говаривал  солдатику:  "Ты,  Егорка, гляди,  глаза-то не пяль,  гол  ты, как
сокол, Сашке такого жениха не надо, да и сгодится в хозяйстве, пускай матери
поможет,  сестер на ноги поднимет, а  потом  невестится". Но  вышло так, что
сговорился Григорий Ильич с Сашенькой, и  Сашенька  решилась.  Вот пьют  они
вечерком чай, все в сборе да в командирском доме.
     "Я за Егора выхожу, у меня от него ребенок будет", - говорит Сашенька.
     Командир чуть со свету не сжил Григория  Ильича, а думал и пристрелить,
много  чего было.  Но делать  нечего.  Срок  был родить Сашеньке, а Григорию
Ильичу был срок увольняться  из Борисоглебска - и командир смирился. Родился
у  него внучек, в котором он уж души не чаял, в его честь  нареченный, Яков.
Зятька  у  себя пристроил служить, как смог, на хлебную складскую должность.
Сашка опять  же  под  рукой.  Живут,  что  птички  в гнездышке.  Но  говорит
Сашенька, двужильная, будто очнулась: "Егору  на  офицера  надо  учиться,  я
поеду с ним".
     Григорий   Ильич   выучился,   и   с  того  времени,   как  получил  он
самостоятельное  назначение, никогда  они в  Борисоглебск ни с  внучком,  ни
поодиночке,  ни как-нибудь проездом  не  заявлялись. Только в другие времена
ездили   хоронить   старого   командира,   а  хоронить  мать  отправилась  в
Борисоглебск   уже  одна  Александра  Яковлевна.  Григорий  Ильич  отпускать
упорствовал. Накладно, а еще станут младшие из  нее  на похороны да на помин
вымогать. Да  еще если застрянет поминать. Детей  оставляет,  а  Григорий-то
Ильич все привык на готовом жить - воротится в дом, кормилец, весь в службе,
так и зовет  Сашу, чтоб  сапоги стаскивала, а  то  сам  устал.  Но и  обида,
глубокая,   темная:   ему-то   хоронить    некого,    семейства   же   всего
борисоглебского, тех хитрожадных сестер и  деток их, босяков - так и норовят
проездом  на шею его засесть,  племянькаются, - он не  жаловал.  Из всех, из
борисоглебских, один он, Григорий Ильич, что-то в жизни выслужил, но не  так
гордился, как  боялся их близко подпустить, вечно  стонущих да обездоленных,
даже проездом. Они своей  пусть жизнью живут, а мы своей. Я помощи  у них не
попрошу, так  пускай  и  у меня не просят. Мы  как  уехали, так не видели их
добра,  вон и Якова, и Ваську подняли сами, ничего у них  не просили. Они же
только и  жили за счет отца с матерью, так пускай хоть мать похоронят, будут
людьми.  На  отца-то  давал  им сто  рублей памятник поставить, а ничего  не
сделали, так  и не прислали  фотографии, небось сожрали да  пропили.  К  ним
ездить только  себя гробить, не пущу. Да накрикнула Сашенька,  дала волю  не
слезам, а гневу, и Григорий Ильич не посмел, отступил.