Буало Нарсежак.
   В заколдованном лесу



 Перевод с французского Алексея Дроздовского.
 Сканирование и проверка Несененко Алексей tsw@inel.ru 5.2.1999


     Замок Мюзияк,
     7 ноября 1818 года.

     "Это мое завещание, через несколько  дней я поставлю последнюю  точку в
моей печальной судьбе и  меня больше не станет. Эти строки я  пишу в здравом
рассудке, и, клянусь честью, что события, которые я вознамерился пересказать
и  свидетелем  которых  невольно  стал,  происходили  именно  нижеизложенным
образом. Если бы их можно было хоть как-то истолковать рассудком, то я бы не
был  доведен до такой, увы, печальной крайности. Да  простит меня Всевышний,
вняв  тому, что я, по крайней мере, не  предал своей клятвы и возвратил моим
предкам,  графам  де  Мюзияк,  их  родовое  имение,  из  которого  они  были
несправедливо  изгнаны,   и  где  я  нашел  свою  могилу.  Посему  тем,  кто
познакомится  с  этими  зловещими записками,  -  моим дальним родственникам,
судейским и,  кто  знает, быть может, эрудитам грядущего столетия - я все же
должен дать несколько предварительных разъяснений.
     Я, Пьер Орельен де Мюзияк дю Кийи, являюсь последним потомком по прямой
линии графов де  Мюзияк, ведущих свою родословную, хотя это и  не точно, еще
со  времен до начала религиозных войн. Наш родовой замок Мюзияк был выстроен
моим  предком, благородным  Орельеном дю  Кийи, в  благословенный 1632  год.
Стоит мне только окинуть взглядом стены моего кабинета, в котором я нахожусь
в  данный момент,  и я вижу  всех,  кто в свое  время обитал в нашем родовом
гнезде. Вот Пьер  де Мюзияк - друг маршала де Тюренна, а вот Эдуард и Пьер -
советники  в парламенте Бретани,  и, наконец, Жак Орельен  - мой  несчастный
отец,  лейтенант  полка  Королевы, гильотинированный в  1793  году  -  ровно
двадцать  пять лет тому назад. Моей бедной матери  все же  удалось вместе со
мной  бежать в Англию, где я и воспитывался неподалеку от белых скал  Дувра.
Иногда  она брала меня за  руку  и вела  через  ланды  (1) к  крайней  точке
какого-нибудь мыса и там, указывая пальцем в сторону  нашей  страны, похожей
на  нависающее над  волнами облачко,  страстно взывала ко  мне "Обещайте мне
вернуться  туда,  вырвать  замок из  рук  самозванцев  и предать  погребению
останки  графа -  вашего  отца  - в  склепе  часовни, рядом с  останками его
предков. Ради меня!.."
     Моя  бедная мать  поднимала  к небу глаза, полные  слез, уже не в силах
закончить фразу Мы  оба возвращались  взволнованными до глубины  души, и моя
решимость  внять ее призывам с каждым  днем все  возрастала.  Да, я уеду  во
Францию  сразу  же по достижении  возраста, в  котором смогу отстаивать свои
права. Между  тем я изо  всех сил старался закалить свой дух,  читая  затаив
дыхание возвышенные произведения своего соотечественника - графа Шатобриана;
его "Ренэ" стал  моей  духовной книгой.  Увы!  Не  был ли  я,  подобно Ренэ,
обречен, будучи существом  особым, на  те же ужасные испытания и трагическую
любовь? Впрочем, пока еще рано рассказывать о Клер...
     Итак,  я рос  одиноким и диким  на  берегу океана, через который иногда
докатывались  грохот   битв  и  звон  набата,  возвещавшие   всей  Европе  о
приближении  Узурпатора.  Иногда  нас навещали  эмиссары  с потерянной  нами
родины. Они заезжали к  нам в промежутке между своими разъездами то вандеец,
приехавший  просить  о  субсидиях,  то  бретонец, уклоняющийся  от  воинской
повинности. При  свете свечи, за скромным ужином, они рассказывали новости о
нашем  замке.  Со  времен нашего  изгнания  замок Мюзияк уже  дважды  сменил
хозяев, и  оба раза его  новых  владельцев постигла  трагическая и  страшная
участь. Что  касается  первого  - члена Конвента,  то  он  покончил с собой,
второй же - скупщик национальных ценностей - просто  сошел с ума.  Крестьяне
видели в этом карающую руку Господа, да и мы сами были склонны думать именно
так - ведь все знали, что эти  безбожники сровняли  нашу  часовню с  землей.
"Это  месть  наших предков", -  утверждала  моя  мать,  которая  с  каким-то
неистовым увлечением  зачитывалась тогда книгами  Левиса (2), Матюрэна (3) и
Байрона. И вот эта столь набожная женщина  взывала  к  бретонским  святым  -
Ронану, Жальдасу, Корантену и Тюгдваллу (4) с такой страстью, что ее молитвы
походили скорее на проклятия.
     Незадолго до падения  Бонапарта и его краха в 1815 году моя бедная мать
заболела. В ее  переполненном воспоминаниями, сожалениями  и  химерами мозгу
что-то, должно быть, надломилось, так как она утратила способность  ходить и
временами бредила.  Реставрация Бурбонов дала мне возможность  вернуться  во
Францию, однако  я не мог  бросить  мою  бедную мать, которой дорожил больше
жизни, а о том,  чтобы взять ее с собой, не могло быть и речи. Смирившись, я
решил ждать ее кончины, пребывая в состоянии такой глубокой печали, что даже
не  в силах описать ее. Доходившие из Мюзияка новости  умножали мою  печаль,
некий  Луи  Эрбо  -  свежеиспеченный имперский барон  -  откупил  наш замок.
Поговаривали,  что он  несметно богат. Так  как же мне,  с  моими  скромными
средствами, удастся убедить этого выскочку возвратить землю славных предков?
Разумеется,  я мог бы заполучить часть пресловутого эмигрантского миллиарда,
так сильно занимавшего газеты того времени. Но  для  этого  мне  пришлось бы
интриговать при дворе, а ведь в  ту пору я находился на чужбине, прикованный
к  постели умирающей  матери.  О  Всевышний,  как  я вслед  за  матерью стал
докучать  тебе  своими  мольбами!  Как  я  просил  тебя  либо  излечить  мою
родительницу,  либо же дать нам возможность обоим  умереть друг подле друга!
Как я заклинал тебя в моменты  помутнения рассудка уничтожить  эту проклятую
семью Эрбо, которая вследствие какого-то странного психического расстройства
моего переутомленного разума превращалась в образ торжествующего беззакония.