1

     Сценарий фильма "Зеркало" Андрея Тарковского

     Журнал "Киносценарии No6/1994 года"

Сценарию и фильму "Зеркало" - 20 лет.
Выросли новые поколения, новые таланты.
Но мы возвращаемся к "Зеркалу"
и слышим голос Андрея Тарковского, будто сегодня, будто сейчас...
Шедевры, как известно, проверяются только временемИ

Александр Мишарин
Андрей Тарковскии

Что в имени тебе моем?
Но в день печали, в тишине,
Произнеси его, тоскуя;
Скажи: есть память обо мне,
Есть в мире сердце, где живу я...

А. С. Пушкин

А зима все-таки пришла. Прошел пер-
вый снег, который, наверное, завтра раста-
ет. В центре города его станут убирать ма-
шинами, пока еще темно, и дворники нач-
нут свою каждодневную борьбу со снегом,
которая будет длиться несколько месяцев,
почти до самого начала апреля.
Здесь, ближе к окраине, этот легкий, еще
молодой снег радует больше. Он напоми-
нает о Новом годе и кажется началом пра-
здника. Еще по-ноябрьски поздно светает,
а люди, выходя из дома, невольно думают:
"Ну вот и зима... Как незаметно прошел еще

один год!.." А когда сквозь низкие облака
угадывается солнце, длинная улица с высо-
ким белым домом среди деревянных
особнячков с палисадниками и сараями в
глубине дворов кажется некстати нарядной
и от этого растерявшейся. На улице стоит
новая, уже зимняя тишина, и каждый звук
кажется легким, открытым и звонким. И по-
чему-то хочется начать новую жизнь.

У входа на кладбище женщины торгуют
еловыми ветками и бумажными цветами, а
постовой, который их наверняка знает не
первый день, стараясь не обращать на них
внимания, стоит у заиндевелой витрины цве-
точного магазина и смотрит на поздние цве-
ты за стеклом.
В распахнутые ворота входят люди с за-
вернутыми в ветошь лопатами и граблями...

- Да... Это ты, мам?
- Да, да... Что-нибудь случилось?
- Ничего не случилось. Просто так...
- А у тебя все по-прежнему? Ты хоть что-
нибудь делаешь?

3

Андрей Таркоаский с матерью, Марией Ивановной.(иллюстрация)

- Что я тебе могу сказать? Ничего не
делаю... собираюсь с мыслями. Ты не по-
мнишь, как называлась эта речка, ну на ху-
торе, такое еще странное название...
- Какая речка? В Игнатьеве? Ворона?
- А, да, да, правильно. Ворона.
- А зачем тебе это?
- Да ни зачем, просто пришло в голову.
- Ты что, только для того и звонил, что-
бы узнать, как Ворона называлась?
- Знаешь, я, наверное, сегодня не смогу
зайти. Я позвоню. Ну ладно, пока.
- Ты откуда говоришь?
- Из города, из автомата...

По кладбищу, по его заснеженным зако-
улкам движется немногочисленная процес-
сия. Мужчины несут гроб. Впереди - чело-
век с лопатой, он идет быстрее и поэтому
время от времени останавливается и ждет.
Легкий порыв ветра, еле заметный в го-
роде, здесь, среди высоких деревьев, про-

сыпал снег на непокрытые голову и лицо
умершего...

Мне никто не верит, когда я говорю, что
помню себя в полтора года. А я действи-
тельно помню лестницу с террасы, сирене-
вый куст, я катаю по перилам алюминиевую
крышку от кастрюли, и такой солнечный,
солнечный день...

Закрыли крышку, и вдруг кто-то, всхлип-
нув, упал, требуя открыть гроб, и замер, и
только тогда стало тихо в этом печальном
лесу, и, еле-еле поскрипывая, качаются де-
ревья.

Иногда мне кажется, что лучше ничего
не знать и стараться не думать о смерти так
же, как мы не могли думать и ничего не зна-
ли о своем рождении.
Зачем, кому это нужно, чтобы жизнь ухо-
дила так жестоко, безвозвратно, почему нуж-

но мучиться отчаянием и опустошенностью,
откуда у людей столько сил? За что они рас-
плачиваются? Почему чем больше мы лю-
бим, тем страшнее, непоправимее потеря?
Почему, по какому праву мы так привыкли к
смерти? Зачем природа заставляет нас быть
настолько легкомысленными, что мы забы-
ваем о ней? Ведь и так, кажется, мы уже
все вынесли. Разве недостаточно людей
умерло? Зачем отнимать, может быть, по-
следнее, что у нас осталось? Ведь смерт-
ность в войнах уже исчисляется не сотнями
и тысячами, а миллионами и десятками мил-
лионов! А может быть, после следующей
войны никого не останется и некому будет
нас оплакивать?!
Но люди умирают, и их везут на пушеч-
ных лафетах, зарывают в песок, завернув в
мокрую простыню, по ним плачут пережив-
шие детей отцы, им вырубают могилы во
льду и стреляют три раза в воздух...
Может быть, лучше никого не любить,
ослепнуть, оглохнуть, убить в себе память?
Как остановить все это?!
И вдруг мне в голову приходит заклина-
ние:

И он к устам моим приник,
И вырвал грешный мой язык,
И празднословный, и лукавый,
И жало мудрыя змеи
В уста замершие мои
Вложил десницею кровавой.
И он мне грудь рассек мечом,
И сердце трепетное вынул,
И угль, пылающий огнем,
Во грудь отверстую водвинул...

...Умирают совсем одинокие люди, кото-
рых некому похоронить, умирают в глубо-
кой старости и, не начав жить, умирают, ис-
пепеленные напалмом, и на борту корабля,
когда море становится их могилой, когда их
провожают молчанием, почтительным и хо-
лодным, когда рыдают их любимые, когда
они гибнут от пули, тонут в болотах, в сотнях
километров от родного дома, и их хоронят с
цветами и официальным салютом, умирают
незаметно, посреди спектакля, уходят в зем-
лю, в песок, в огонь, в безвестность, в горе
любящих, в их отчаянную опустошенность.