- И что, там кожаного бювара тоже не нашлось?
   Помощник пристава удивился:
   - Что ж мы, обыск, по-вашему, устроить должны были?  Я  вам  говорю,  там
такая квартира, что боязно агентов по комнатам пускать - как бы  их  бес  не
попутал. Да и к чему? Егор Никифорыч, следователь из  окружной  прокуратуры,
дал камердинеру покойника четверть часа вещички собрать - да под  присмотром
городового, чтоб не дай Бог не упер чего хозяйского, -  и  велел  мне  дверь
опечатать. До объявления наследников.
   - А кто наследники? - полюбопытствовал Эраст Петрович.
   - Тут закавыка. Камердинер говорит, что ни братьев, ни сестер у  Кокорина
нет. Есть какие-то троюродные, да он их и на порог не пускал. И  кому  такие
деньжищи достанутся? - завистливо вздохнул Иван Прокофьевич. -  Ведь  это  ж
представить страшно... А, не наша печаль.  Адвокат  либо  душеприказчики  не
сегодня-завтра объявятся. Еще и суток не прошло. И  тело-то  пока  у  нас  в
леднике  лежит.  Может,  завтра  Егор  Никифорыч  дело  закроет,   тогда   и
завертится.
   - И все же это странно, - наморщив лоб, заметил  юный  письмоводитель.  -
Если уж человек в предсмертном письме специально про какой-то бювар  указал,
неспроста это. И про "законченную скотину" что-то непонятно. А ну как в  том
бюваре что-нибудь важное? Вы как  хотите,  а  я  бы  непременно  в  квартире
поискал. Сдается мне, что вся  записка  из-за  этого  бювара  написана.  Тут
какая-то тайна, право слово.
   Эраст  Петрович  покраснел,  боясь,  что  про  тайну   у   него   слишком
по-мальчишески выскочило,  но  помощник  пристава  ничего  странного  в  его
соображении не усмотрел.
   - И то, следовало хоть в кабинете бумаги просмотреть,  -  признал  он.  -
Егор Никифорыч вечно спешат. Семья у него сам-восьмой, так он все норовит  с
осмотра или дознания  побыстрей  домой  улизнуть.  Старый  человек,  год  до
пенсии, чего вы хотите...  А  вот  что,  господин  Фандорин.  Не  угодно  ли
съездить самим? Вместе и посмотрим. А печать  я  потом  новую  навешу,  дело
небольшое. Егор Никифорыч не обессудит. Какое там  -  поблагодарит,  что  не
тормошили лишний раз. Скажу ему, что из Сыскного управления запрос был, а?
   Эрасту Петровичу показалось, что тощему помощнику пристава  просто  охота
получше рассмотреть "прешикарную" квартиру,  да  и  с  "навешиванием"  новой
печати, кажется, тоже получалось как-то не очень, но  уж  больно  велик  был
соблазн. Тут и в самом деле пахло тайной.

***

   Убранство квартиры  покойного  Петра  Кокорина  (парадный  этаж  богатого
доходного дома возле Пречистенских ворот) на Фандорина большого  впечатления
не произвело - во времена папенькиного скороспелого богатства живал и  он  в
хоромах не хуже. Посему в мраморной  прихожей  с  трехаршинным  венецианским
зеркалом  и  золоченой  лепниной  на  потолке  коллежский   регистратор   не
задержался, а прямехонько прошел в гостиную  -  широкую,  в  шесть  окон,  в
наимоднейшем русском стиле: с расписными сундуками,  с  дубовой  резьбой  по
стенам и нарядной изразцовой печью.
   - Бонтонно проживать изволили, я же говорил, - почему-то шепотом выдохнул
в затылок провожатый.
   Эраст Петрович  был  сейчас  удивительно  похож  на  годовалого  сеттера,
впервые выпущенного в лес и  ошалевшего  от  остро-манящего  запаха  близкой
дичи. Повертев головой вправо-влево, он безошибочно определил:
   - Вон та дверь - кабинет?
   - Точно так-с.
   - Идемте же!
   Кожаный бювар долго искать не пришлось  -  он  лежал  посреди  массивного
письменного стола, между малахитовым  чернильным  прибором  и  перламутровой
раковиной-пепельницей. Но прежде чем нетерпеливые руки  Фандорина  коснулись
коричневой скрипучей кожи, взгляд  его  упал  на  фотопортрет  в  серебряной
рамке, стоявший здесь же, на столе, на самом видном месте. Лицо на  портрете
было  настолько  примечательным,  что  Эраст  Петрович  и  о  бюваре  забыл:
вполоборота  смотрела   на   него   пышноволосая   Клеопатра   с   огромными
матово-черными глазами, гордым изгибом  высокой  шеи  и  чуть  прорисованной
жесточинкой в своенравной линии рта. Более же всего  заворожило  коллежского
регистратора выражение спокойной и уверенной властности,  такое  неожиданное
на девичьем лице (почему-то захотелось Фандорину, чтоб это  непременно  была
не дама, а девица).
   - Хороша-с, - присвистнул оказавшийся рядом Иван Прокофьевич.  -  Кто  же
это такая? Позвольте-ка...
   И он без малейшего трепета, кощунственной рукой извлек волшебный  лик  из
рамки и  перевернул  карточку  обратной  стороной.  Там  косым,  размашистым
почерком было написано:

   Петру К.
   "И Петр вышед вон и плакася горько". Полюбив, не отрекайтесь! А.Б.

   - Это она его с Петром-апостолом равняет, а себя, стало быть, с  Иисусом?
Однако амбиции! - фыркнул помощник пристава. - Уж не из-за этой ли  особы  и
руки на себя студент наш наложил, а? Ага, вот и бюварчик, не зря ехали.
   Раскрыв  кожаную  обложку,  Иван  Прокофьевич  извлек   один-единственный
листок, написанный на уже знакомой Эрасту Петровичу голубой  бумаге,  однако
на сей раз с нотариальной печатью и несколькими подписями внизу.
   - Отлично, - удовлетворенно кивнул полицейский. - Отыскалась и  духовная.