- Ну, что там у вас еще, выкладывайте.
   - Да вот, в толк не возьму... - Фандорин нервно  пошевелил  красивыми,  в
два полумесяца бровями. - Кукин этот говорит, что на мосту студент был...
   - Конечно, студент, а кто же?
   - Но откуда Кукину знать, что Кокорин студент? Был он в сюртуке и  шляпе,
его и в Александровском саду никто из свидетелей за студента  не  признал...
Там в протоколах все "молодой человек" да "тот господин". Загадка!
   - Все у вас одни загадки на уме, -  махнул  рукой  Грушин.  -  Дурак  ваш
Кукин, да и дело с концом.  Видит,  барин  молоденький,  в  статском,  ну  и
вообразил, что студент. А может, глаз  у  приказчика  наметанный,  распознал
студента - ведь с утра до вечера с покупателями дело имеет.
   - Кукин в своей лавчонке такого покупателя, как Кокорин,  и  в  глаза  не
видывал, - резонно возразил Эраст Петрович.
   - Так что с того?
   - А то, что неплохо бы  помещицу  Спицыну  и  приказчика  Кукина  получше
расспросить.  Вам,  Ксаверий  Феофилактович,  конечно,  не  к  лицу   такими
пустяками заниматься, но, если позволите, я бы сам... - Эраст Петрович  даже
на стуле приподнялся, так ему хотелось, чтоб Грушин позволил.
   Собирался Ксаверий Феофилактович строгость проявить, но передумал.  Пусть
мальчишка живой работы  понюхает,  поучится  со  свидетелями  разговаривать.
Может, и получится из него толк. Сказал внушительно:
   - Не запрещаю. - И, предупредив радостный возглас, уже готовый  сорваться
с уст коллежского регистратора, добавил. - Но сначала извольте отчет для его
превосходительства закончить. И вот что, голубчик. Уже четвертый час.  Пойду
я, пожалуй, восвояси. А вы  мне  завтра  расскажете,  откуда  приказчик  про
студента взял.

Глава третья, в которой возникает "зутулый штудент"

   От  Мясницкой,  где  располагалось  Сыскное  управление,   до   гостиницы
"Боярская", где, судя по сводке, "временно проживала" помещица Спицына, было
ходу минут двадцать, и Фандорин, несмотря на снедавшее его нетерпение, решил
пройтись пешком. Мучитель  "Лорд  Байрон",  немилосердно  стискивавший  бока
письмоводителя, пробил столь существенную брешь в его бюджете, что расход на
извозчика мог бы самым принципиальным образом отразиться на рационе питания.
Жуя на ходу пирожок с вязигой, купленный на углу  Гусятникова  переулка  (не
будем забывать, что в  следственной  ажитации  Эраст  Петрович  остался  без
обеда), он резво шагал по Чистопрудному бульвару, где допотопные  старухи  в
салопах и чепцах сыпали крошки жирным, бесцеремонным  голубям.  По  булыжной
мостовой стремительно катились пролетки и  фаэтоны,  за  которыми  Фандорину
было никак не  угнаться,  и  его  мысли  приняли  обиженное  направление.  В
сущности, сыщику без коляски с рысаками никак невозможно. Хорошо  "Боярская"
на Покровке, но ведь оттуда еще на Яузу к приказчику  Кукину  топать  -  это
верных полчаса.  Тут  промедление  смерти  подобно,  растравлял  себя  Эраст
Петрович  (прямо  скажем,  несколько  преувеличивая),  а  господин   пристав
казенного пятиалтынного пожалел. Самому-то, поди, управление каждый месяц по
восьмидесяти  целковых  на  постоянного  извозчика   отчисляет.   Вот   они,
начальственные привилегии: один на персональном извозчике домой, а другой на
своих двоих по служебной надобности.
   Но слева, над крышей кофейни  Суше  уже  показалась  колокольня  Троицкой
церкви, возле которой находилась "Боярская", и Фандорин зашагал еще быстрей,
предвкушая важные открытия.
   Полчаса спустя, походкой понурой и разбитой, брел он вниз по  Покровскому
бульвару, где голубей, таких же упитанных и нахальных, как на  Чистопрудном,
кормили уже не дворянки, а купчихи.
   Разговор  со  свидетельницей  получился  неутешительный.  Помещицу  Эраст
Петрович поймал в самый последний  момент  -  она  уже  готовилась  сесть  в
дрожки, заваленные баулами и свертками, чтобы отбыть из  первопрестольной  к
себе в Калужскую губернию. Из соображений экономии путешествовала Спицына по
старинке, не железной дорогой, а на своих лошадках.
   В этом Фандорину безусловно повезло, ибо  торопись  помещица  на  вокзал,
разговора и вовсе  бы  не  получилось.  Но  суть  беседы  со  словоохотливой
свидетельницей, к которой Эраст Петрович подступал и так, и этак,  сводилась
к одному: Ксаверий Феофилактович прав, и видела Спицына именно Кокорина -  и
про сюртук помянула, и про круглую шляпу, и  даже  про  лаковые  штиблеты  с
пуговками, о которых не упоминали свидетели из Александровского сада.
   Вся надежда оставалась на Кукина, в  отношении  которого  Грушин,  скорее
всего, опять-таки прав. Сболтнул приказчик не  подумав,  а  теперь  таскайся
из-за него по всей Москве, выставляй себя перед приставом на посмешище.
   Бакалейная  лавка  "Брыкин  и  сыновья"  выходила  стеклянной  дверью   с
изображением сахарной головы прямо на набережную, и мост  отсюда  был  виден
как на ладони - это Фандорин отметил сразу. Отметил он и то, что окна  лавки
были нараспашку (видно, от духоты), а  стало  быть,  мог  услышать  Кукин  и
"железный щелчок", ведь до ближайшей каменной тумбы  моста  никак  не  далее
пятнадцати шагов. Из двери заинтригованно  выглянул  мужчина  лет  сорока  в
красной рубахе, черном суконном жилете, плисовых штанах и сапогах бутылками.