Валентин Распутин.
    Пожар


 Повесть
 Повести, изд-во "Советский писатель", Москва, 1990
 OCR и вычитка: Александр Белоусенко (eloueko@yahoo.com)




 Горит село, горит родное...
 Из народной песни


1

 И прежде чувствовал Иван Петрович,  что силы его  на исходе, но никогда
еще так: край, да  и только. Он поставил  машину в гараж, вышел через пустую
проходную в улицу, и впервые дорога от гаража  до  дома, которую он двадцать
лет не замечал, как  не замечаешь в здоровье  собственного  дыхания, впервые
пустячная  эта дорога представилась  ему по всей своей дотошной вытянутости,
где каждый метр требовал шага и для каждого шага требовалось усилие. Нет, не
несли больше ноги, даже и домой не несли.
 И  предстоящая неделя,  последняя  рабочая  неделя,  показалась  теперь
бесконечной  - дольше жизни.  Нельзя было  вообразить, как, в  каких потугах
можно миновать  ее, эту  неделю, и уж  совсем не поддавалось  ни взгляду, ни
мысли то существование, которое могло начаться вслед за нею. Там было что-то
чужое, запретное - заслуженное, но и ненужное, и  уж не дальше  и не видимей
самой смерти представлялось оно в эти горькие минуты.
 И с  чего  так  устал?  Не  надрывался сегодня,  обошлось  даже  и  без
нервотрепки, без  крика. Просто край  открылся, край  - дальше  некуда.  Еще
вчера что-то оставалось наперед, сегодня кончилось.  Как завтра  подыматься,
как  заводить  опять и выезжать  - неизвестно. Но оно  и  в завтрашний  день
верилось с трудом, и какое-то недоброе удовольствие чувствовалось в том, что
не  верилось,  пусть бы долго-долго,  без меры  и порядка  ночь,  чтоб одним
отдохнуть, другим опамятоваться, третьим протрезветь... А там - новый свет и
выздоровление. Вот бы хорошо.
 Вечер был мякотный,  тихий...  Как растеплило днем, так и не  поджало и
вроде не собиралось поджимать. Мокрый снег и по твердой дороге продавливался
под ногами,  оставляя глубокие следы  продолжали  булькать, скатываясь  под
уклон, ручейки. В  загустевших чистой синью бархатных сумерках все  кругом в
это  весеннее  половодье  казалось  затопленным,  плавающим  беспорядочно  в
мокрени, и  только Ангара, где  снег был белее  и чище, походила  издали  на
твердый берег.
 Иван  Петрович  добрался  наконец  до  дому, не  помня, останавливался,
заговаривал  с  кем  по  дороге  или нет,  без  обычной  боли,- когда  то ли
обрывалась,  то  ли  восставала душа,- прошел  мимо  разоренного палисадника
перед избой и прикрыл за собой калитку. С заднего двора, от стайки, слышался
голос Алены, ласково внушающий что-то месячной телочке. Иван Петрович скинул
в  сенцах  грязные  сапоги, заставил  себя умыться и  не  выдержал,  упал на
лежанку в прихожей возле большого теплого бока русской печи. "Вот тут теперь
и  место  мое",-  подумал  он,  прислушиваясь,  не идет ли  Алена, и страдая
оттого,  что  придется  подниматься  на  ужин.  Алена не  отстанет, пока  не
накормит. А так не хотелось подниматься! Ничего не хотелось. Как в могиле.
 Вошла  Алена, удивилась, что он валяется, и забеспокоилась, не захворал
ли.  Нет,  не  захворал. Устал.  Она,  рассказывая  что-то,  во  что  он  не
вслушивался, принялась собирать на ужин. Иван Петрович попросил отсрочки. Он
лежал и  вяло  и беспричинно, будто с чужой мысли, мусолил в  себе непонятно
чем соединившиеся слова  "март" и "смерть". Было в них что-то  общее и кроме
звучания. Нет,  надо  одолеть  март, из последних сил перемочь эту последнюю
неделю.
 Тут и настигли Ивана Петровича крики:
 - Пожар! Склады горят!
 До  того  было  муторно  и  угарно  на  душе  у  Ивана  Петровича,  что
почудилось, будто крики идут из него. Но подскочила Алена:
 - Ты слышишь, Иван? Слышишь?! Ах ты! А ты и не поел.


2

 Орсовские  склады  располагались  буквой  "Г",  длинный  конец  которой
тянулся  вдоль  Ангары,  или, как теперь  правильней  говорят, вдоль воды, а
короткий  выходил с правой стороны в Нижнюю  улицу,-  словно  эта  увесистая
буква  не стояла, а  лежала, если смотреть  на  нее  сверху из  поселка. Две
другие стороны  были,  разумеется,  обнесены глухим забором. В этот товарный
острог вело  с улицы два пути: широкие въездные ворота  для машин  и рядом -
проходная  для  полномочных  людей. Справа от  ворот, ближе к складам, стоял
аккуратно встроенный и наполовину выходящий из линии забора, весело глядящий
в улицу зеленой краской и  большими окнами  магазин с  одним крыльцом на две
половины - на продовольственную и промтоварную.
 Нижняя улица и вправо и  влево от  складов застроена была  густо: людей
всегда тянет ближе к воде.  И серьезный огонь, стало быть, мог пойти  гулять
по избам и  в ту и в другую  сторону, мог перекинуться и на верхний порядок.
Почему-то об этом прежде всего подумал Иван Петрович, выскакивая из  дому, а
не  о том,  как отстоять склады.  В таких случаях раньше прикидывается самое
худшее, и уж потом и  мысль, и  дело  начинают укорачивать размеры возможной
беды.
 С  крыльца Иван  Петрович  кинул взгляд в сторону  складов  и не увидел
огня.  Но  крики,  которые  слышались  теперь  отовсюду,  доносились  оттуда
отчаянней и  серьезней. Чтобы спрямить дорогу, Иван Петрович бросился  через
огород  и   там,  выскочив   на  открытое  место,  убедился:  горит.  Мутное
прерывистое зарево  извивалось сбоку и словно бы далеко  вправо от  складов
Ивану  Петровичу  на миг  показалось,  что  горят  сухие  огородные прясла и
банька, стоящая на задах, но в  ту же минуту зарево выпрямилось и выстрелило
вверх,  осветив под  собой  складские постройки.  Снова послышались крики  и
треск  отдираемого дерева. Иван  Петрович  опомнился:  и  что же,  куда он с
пустыми руками? Он бегом повернул назад, крича на ходу Алeне, но  ее уже  не
было, она, бросив избу, умчалась. Иван Петрович  подхватил с поленницы топор
и  заметался  по  ограде,  не помня, где  может  быть  багор, и не вспомнил,
перехваченный  другой  мыслью:  что надо бы закрыть  избу.  Тут заплясали на
стене  всполохи огня, заторопили,  и Иван Петрович, потеряв  всякую  память,
кинулся тем же путем обратно.