БОРИС АКУНИН
   АЛТЫН-ТОЛОБАС

   Глава первая
   ХОТЬ И НЕ КРАСАВИЦА
   Это была нелюбовь с первого взгляда.
   Когда поезд  отъехал  от  последней  латвийской  станции  с  немелодичным
названием Зелупе и, прогрохотав по  железному  мосту,  стал  приближаться  к
российской границе, Николас придвинулся  к  окну  купе  и  перестал  слушать
косноязычную болтовню попутчика.
   Айвар Калинкинс, специалист  по  экспорту  сметаны,  так  гордился  своим
знанием английского, что переходить с ним на русский было бы просто жестоко,
да и, судя по тому, как латвийский коммерсант  отзывался  о  своих  недавних
соотечественниках, он вряд ли пожелал бы  изъясняться  на  языке  Пушкина  и
Достоевского. С самой  Риги  бизнесмен  упражнялся  на  кротком  британце  в
использовании идиоматических оборотов и паст перфект континьюэс, называя при
этом собеседника "мистер Фэндорайн". Объяснять, что обозначенное на визитной
карточке имя Fandorine читается по-другому, Николас не стал, чтобы  избежать
расспросов о своих этнических корнях - разъяснение вышло бы слишком длинным.
   Он сам не очень понимал, почему решил добираться до России таким  кружным
путем: теплоходом до Риги, а оттуда поездом. Куда проще и  дешевле  было  бы
сесть в Хитроу на самолет  и  через  каких-нибудь  три  часа  спуститься  на
русскую  землю  в  аэропорту  Шереметьево,  который,  согласно  путеводителю
"Бедекер", находился всего в 20 минутах езды от Москвы. Однако родоначальник
русских  Фандориных,  капитан  Корнелиус   фон   Дорн   триста   лет   назад
воспользоваться самолетом не мог. Как, впрочем, и поездом.  Но,  по  крайней
мере, фон Дорн должен был двигаться примерно той же дорогой: обогнуть  морем
неспокойную  Польшу,  высадиться  в  Митаве  или  Риге  и  присоединиться  к
какому-нибудь  купеческому  каравану,  направлявшемуся   в   столицу   диких
московитов. Вероятнее всего, в 1675 году  родоначальник  тоже  переправлялся
через эту вялую, поблескивающую под мостом реку. И волновался перед встречей
с неведомой, полумифической страной - так же, как сейчас волновался Николас.
   Отец говорил: "Никакой  России  не  существует.  Понимаешь,  Никол,  есть
географическое пространство, на котором прежде  находилась  страна  с  таким
названием, но вс„ ее население вымерло. Теперь на развалинах  Колизея  живут
остготы. Жгут там костры и пасут коз. У остготов свои обычаи и  нравы,  свой
язык. Нам, Фандориным, это  видеть  незачем.  Читай  старые  романы,  слушай
музыку, листай альбомы. Это и есть наша с тобой Россия".
   А еще сэр Александер называл нынешних обитателей российского  государства
"новыми русскими" - причем  задолго  до  того,  как  этот  термин  прирос  к
современным нуворишам, которые с недавних пор повадились заказывать  костюмы
у дорогих портных на Савил-Роу и посылать своих детей в лучшие частные школы
(ну, конечно, не в самые лучшие, а в  те,  куда  принимают  за  одни  только
деньги). Для Фандорина-старшего "новыми русскими" были все обитатели  Страны
Советов, столь мало похожие на "старых русских".
   Сэр  Александер,  светило  эндокринологии,  без  пяти  минут  нобелевский
лауреат, никогда и ни в чем не ошибался, поэтому до поры до времени  Николас
следовал совету отца и держался от родины предков подальше.  Тем  более  что
любить Россию на расстоянии и  в  самом  деле  казалось  проще  и  приятней.
Избранная  специальность  -  история   девятнадцатого   века   -   позволяла
Фандорину-младшему не подвергать это светлое чувство рискованным испытаниям.
   Россия прошлого столетия, особенно второй его половины, смотрелась вполне
пристойно. Разумеется, и тогда под сенью двуглавого  орла  творилось  немало
мерзостей, но  это  вс„  были  мерзости  умеренные,  вписывающиеся  в  рамки
европейской  истории  и  потому  извинительные.  А  там,  где   пристойность
заканчивалась  и  вступал  в  свои   права   бессмысленный   русский   бунт,
заканчивалась и сфера профессиональных интересов Николаса Фандорина.
   Самая привлекательная сторона взаимоотношений магистра истории с  Россией
заключалась в их совершеннейшей платоничности - ведь рыцарское служение Даме
Сердца не  предполагает  плотской  близости.  Пока  Николас  был  студентом,
аспирантом и диссертантом, сохранение дистанции с Империей Зла не  выглядело
таким  уж  странным.  Тогда,  в  эпоху  Афганистана,  корейского  лайнера  и
опального изобретателя водородной  бомбы,  многие  слависты  были  вынуждены
довольствоваться в своих профессиональных изысканиях книгами и эмигрантскими
архивами. Но потом злые  чары,  заколдовавшие  евразийскую  державу,  начали
понемногу рассеиваться. Социалистическая империя стала  оседать  набок  и  с
фантастической быстротой развалилась  на  куски.  В  считанные  годы  Россия
успела войти в моду и тут же  из  нее  выйти.  Поездка  в  Москву  перестала
считаться приключением, и кое-кто из серьезных исследователей даже обзавелся
собственной квартирой на Кутузовском проспекте или на Юго-Западе, а  Николас
по-прежнему хранил обет верности той,  прежней  России,  за  новой  же,  так
быстро меняющейся и непонятно куда движущейся, до поры до  времени  наблюдал
издалека.
   Мудрый сэр Александер говорил: "Быстро меняться общество может  только  в
худшую сторону - это называется революция. А все благие изменения, именуемые
эволюцией,   происходят   очень-очень   медленно.   Не   верь    новорусским
разглагольствованиям о человеческих ценностях. Остготы себя еще покажут".