Франсуаза Саган.
    Поводок


     Перевод И.А. Писарева
     OCR: BTZ





     Посвящается Николь Висняк Грюмбаш

1

     Потихоньку  я вернулся в  сумрак нашей спальни.  В этой комнате, такой
женской, со стенами, затянутыми  ситцем, как  обычно витал изысканно тяжелый
запах духов Лоранс, от которого у меня как обычно немного заболела голова; к
тому же с  детства моя жена приучена спать при закрытых  окнах и ставнях: на
этом настояла  ее мать, когда обнаружилось,  что  Лоранс  предрасположена  к
туберкулезу.
     Но,  распахнув все окна  в  ванной,  я только что  надышался  упругим и
свежим,  словно  деревенским,  воздухом,  какой  бывает  в  Париже  лишь  на
рассвете,  и  теперь,   склонившись  над  моей   прекрасной  спящей  Лоранс,
чувствовал себя просто  великолепно. Длинные черные пряди волос обрамляли ее
классически правильное лицо, делая его похожим на лик романской девы, что  я
отметил еще в первые  дни  нашего  знакомства. Она вздохнула. Я наклонился и
прикоснулся губами к ее шее. И зачем  Лоранс постоянно стремилась похудеть -
такая   привлекательная,  цветущая,   с   черными   ресницами,   оттеняющими
нежно-розовую кожу. Я откинул  край одеяла, чтоб чуть больше обнажить ее, но
она, словно шокированная этим, натянула его на плечи.
     - Ну  уж нет! Прошу тебя! Твои  причуды... с  утра пораньше!  Вот  еще!
Успокойся!
     Как многие женщины, она говорила с  отвращением в голосе: "Ты только об
этом  и думаешь!"  - стоило  лишь заикнуться о  своем желании, ну  а если не
пристаешь  к ней, мямлила  бесцветным голосом: "Ты меня  разлюбил?"  Слишком
страстная,  чтобы  выражаться  академически,  Лоранс  тем не  менее о  любви
говорила  не  как  проститутка,   а  как  порядочная  женщина  -  по-детски,
безыскусно.  Да  и  кто сегодня  умеет говорить о  любви? Насколько  я знаю,
мужчины ничуть не лучше.
     - Вот как, - сказал я, - мы уже и рассердились.
     - Я не сержусь, я опечалена.
     -  Опечалена?  Почему?  Что  мне  инкриминируется?  -  спросил  я,  уже
смирившись с тем, что провинился.
     И  вправду,  кажется,  накануне  за  обедом я обменялся  двусмысленными
фразами с женой какого-то банкира, хотя, по-моему, в нашем  разговоре нельзя
было уловить даже намека на смысл.
     Оказывается, этот банкир был близким другом моего тестя, жуткого  типа,
-  мы  с ним  рассорились семь лет назад,  когда он  заявил, будто я  жалкий
пройдоха и женюсь лишь  затем,  чтоб  ограбить его  единственное невинное  и
драгоценное  дитя.  А  поскольку  ему  было   более   свойственно  не   тихо
подозревать, а  бурно обвинять,  то это прямо-таки  сразило Лоранс. И теперь
один  лишь  намек на  то, что ему непременно  расскажут,  как, обчистив  его
дочку, я к тому же выставляю ее в смешном свете, был для нее невыносим - все
семь лет нашего брака моя жена тяготилась родительской немилостью.
     Мы  познакомились с  Лоранс через  два или три  года после того,  как я
окончил консерваторию  по классу  фортепиано, и  почти  сразу же поженились,
хотя ее отец  с большим  недоверием отнесся к моей карьере виртуоза.  И семь
лет  спустя у него  все еще были бы  основания сомневаться во  мне, если  бы
случайно меня  не  попросили  написать  музыку к одному фильму;  фильм  имел
настоящий успех, и музыку приняли на ура - с тех  пор ее исполняли все певцы
и оркестры Европы, а теперь и Штатов. Я надеялся, что, получив деньги, смогу
вернуть Лоранс хотя  бы  часть  того, что ей  задолжал.  И  вот,  совершенно
спокойно пережив годы моей праздности и прозябания,  Лоранс, как ни странно,
казалась   напуганной   этим   чудесным   везением,   она   выглядела  такой
расстроенной, что  я  даже  сердился  и  не  понимал,  отчего ей не  хочется
разделить со мной радость удачи.
     Успех  этой  мелодии  был настолько ошеломительным,  что  все бросились
искать автора. В ужасе Лоранс тотчас уволокла меня  на  какие-то  острова  в
Балтийском море, чтобы  скрыться, как она выражалась с  гримаской презрения,
от "этих вульгарных журналистов". Не найдя меня, они накинулись на режиссера
и актеров, и, когда  мы  вернулись в Париж, никто здесь уже не интересовался
моей персоной. И все-таки  раздражение, ярость и недоверие Лоранс  ко мне не
исчезли, словно и я был в чем-то виноват.
     С  другой стороны, я не просто пенял ей за отношение к моему успеху, но
и  пытался понять ее. Лоранс выходила или  хотела выйти замуж  за известного
пианиста, виртуоза, хотя я так и не  стал им  (правда, этим она меня никогда
не  попрекала).  Однако  и  стала  она  женой  не  какого-нибудь  сочинителя
поп-музычки, ведь  не  ради  какого-то  шлягерника  порвала  она  с  семьей,
пренебрегла волей отца и его угрозами лишить ее наследства, навязывала целых
семь лет  своим  друзьям,  снобам  и  меломанам, в качестве  своего  мужа  и
музыканта общество человека,  которого они величали  жиголо, впрочем, на мой
взгляд,  совершенно  безосновательно -  мы  с  Лоранс  одного возраста,  она
по-настоящему красива и обожает музыку.
     Во всяком случае, перед свадьбой Лоранс заявила,  что искусство  важнее
денег, принцип абсурдный  в глазах ее родных (но  я  надеялся  доказать  его
правильность всеми доступными  и  небесприятными, по ее словам, средствами).