Дима Брускин, переводчик Лема, бессменный секретарь  клуба  фантас-
тов в "Звезде",- именно он и ввел меня туда в шестьдесят первом...
   И Дед, Илья Иосифович  Варшавский,  постоянный  председатель  этого
клуба, а потом, уже в конце шестидесятых, первый руководитель  семина-
ра молодых фантастов в Союзе писателей...
   И Георгий Сергеевич Мартынов - трагически не реализовавший себя пи-
сатель и до конца реализованный человек.
   Четки, четки...
   Евгений Павлович Брандис и Владимир Иванович Дмитриевский. Лев  Ва-
сильевич Успенский. Геннадий Самойлович Гор. Александр  Мееров.  Алек-
сандр Шалимов. Сергей Снегов. Дмитрий Биленкин и Роман Подольный. Олег
Соколов - эпоха "Искателя"... Витя Жилин, так и не успевший  подержать
в руках собственной книги; нет ее по сей день...
   Четки, четки... И не все ведь названы, а лишь малая часть, и о каж-
дом хочется сказать и рассказать, и каждый - по-своему - болит в памя-
ти, и с потерей каждого сжимается твой собственный  мир,  от  которого
отсекаются все новые и новые части, и ничто не забывается, а лишь  от-
ступает вглубь, и хоть рана со временем затягивается, но остаются руб-
цы, и ноющую их боль при всяком движении может заглушить лишь  одно  -
свежая рана.
   И вот теперь - Виталик. Виталий Иванович Бугров.

   Каких-то несколько дней назад говорили по телефону. Жалел,  что  не
сможет  приехать  на  вручение  Беляевской  премии.  Рассказывал    об
"Аэлите". Строил планы. А теперь сидим мы с  Володей  Михайловым  -  и
вдруг звонок. "Виталий Иванович умер". Может, потому что своими глаза-
ми не видел - отказываюсь верить до сих пор. Что-то протестует внутри.
Не может и не хочет принять. Хотя умом и понимаю: факт. Непреложный  и
неотменяемый. Какая там, к черту, расширяющаяся вселенная - сжимающая-
ся она. И с каждым разом - все больнее.
   Друг о друге мы узнали тридцать с лишним лет назад. Не помню точно,
какой это был год - кажется, шестьдесят второй.  "Уральский  следопыт"
объявил тогда конкурс на лучший фантастический рассказ, и я решил рис-
кнуть. Написано было немного, да и посмотреть сейчас -  сплошное  дет-
ство: повесть - фантастико-историческая - об инках и несколько расска-
зов. И вот последний из них и послал. А Виталию - он не работал еще  в
те поры в "Следопыте", даже не помышлял об этом, а сам  грешил  помалу
фантастикой, даже рассказ один опубликовал - поручили  написать  обзор
по итогам конкурса. И моему рассказу, оставшемуся, разумеется, неопуб-
ликованным (да и не стоил он того!) Виталий посвятил  в  своем  обзоре
абзац. Чем-то ему неумелый этот опус приглянулся-таки. А потом, в шес-
тьдесят восьмом уже, встретились впервые,  превратив  заочное  знаком-
ство в личное. Встретились здесь, в Питере, у меня дома, и  проговори-
ли весь вечер и полночи, и было выпито немало кофе и  не  только  кофе
(хотя кофе, все-таки, больше - по этой части Виталик уже тогда не знал
себе равных); и как-то сразу возникла взаимная симпатия,  которая  по-
том, годами, превращалась в переписке -  встречи-то  редки  были,  всю
жизнь так! - сперва в приятельство, а потом и в дружбу. Встречи! Да за
все время, если вести отсчет с шестьдесят восьмого,  месяцев  семь-во-
семь с трудом наберется - и это за четверть-то века... И месяц из  них
- на том, первом, семьдесят шестого года Всесоюзном  семинаре  молодых
фантастов и приключенцев в Москве, в общаге Литинститута на  проспекте
Добролюбова, где мы с Виталиком положили начало традиции,  с  тех  пор
неукоснительно соблюдавшейся - на всех конвентах,  семинарах,  совеща-
ниях и так далее, куда мы попадали оба, селиться в одном номере  (или,
если номера оказывались, по счастью, одноместными - рядом). Правда,  в
тот раз Виталику здорово не подфартило: язва желудка, как  ни  пытался
заглушить ее, проклятую, поглощая  фантастические  порции  мороженого,
все-таки привела его к Склифасовскому, и, возвращаясь в Питер, я оста-
вил его там. Больше того: увлеченный делами,  даже  не  успел  заехать
попрощаться - и потом много лет казнил себя за это, хотя  сам  Виталик
ни разу мне того лыка в строку не поставил...
   А по другой традиции, ежегодно приезжая в Питер, Виталик всякий раз
останавливался у меня. И тогда начинался пир общения - на любые  темы,
как правило, отнюдь не всухую да не натощак, но главным явством  всег-
да были именно беседы: о литературе и о фантастике в частности, о  фи-
лософии и психологии, политике и любви...
   Кстати, о любви. Несовременный он человек, Виталий. К счастью.  Ни-
когда не забуду одной его фразы: "Фантастика - самая целомудренная ли-
тература". Не всегда это, может, справедливо (не о Вилли Коне говорю -
и та НФ, что настоящая литература, отнюдь не всегда является  пуритан-
ской). Но ведь и целомудрие - не привилегия евнухов и импотентов:  да-
же самые пылкие любовные сцены можно писать воистину целомудренно - на
том и проверяется подлинный писательский талант. И вот что  любопытно:
Виталик, человек мягчайший, образец толерантности, умница  и  врожден-
ный интеллигент, в этих вопросах  умел  проявлять  удивительную  твер-
дость. И когда готовил к публикации мой "Майский день" (так в  "Следо-
пыте" и не появившийся, но в том не наша с  ним  вина),  заставил-таки
меня убрать один фрагмент; потом его трижды выкидывали и в  "Детгизе",
и в "Молодой гвардии", но если там я на редакторов злился, всякий  раз
напоминая мееровские слова, оброненные как-то во время работы над "Ле-
тающими кочевниками": "Для "Костра", а не для кастратов!" - то на  Ви-
талия обижаться мне и в голову не приходило. И не по дружбе, а потому,
что свои редакторские требования он  умел  всегда  сформировать  столь
тактично - если даже и не принимал их в душе, то уж горечи никакой  не
оставалось. И вообще, редактором он был, что называется, милостью  Бо-
жией.