Передовые силы праздновали победу. Но, как выяснилось,  дело  свободы
продвинулось недалеко. На поверженные пространства пришел строй, о кото-
ром сказал поэт: "Знаю, на место цепей крепостных люди  придумали  много
иных". Финансовая аристократия сменила  земельную.  В  стране,  лишенной
опыта истории, противоречия прогресса сказались с особой остротой:  хищ-
ничество, спекуляции и циничное ограбление труда расцвели, почти не  ве-
дая препятствий. "Лучшие американские авторы, - писал К. Маркс, - откры-
то провозглашают как неопровержимый факт, что хотя война против  рабства
и разбила цепи, сковывавшие негров, зато, с другой стороны, она  порабо-
тила белых производителей". Явились новые хозяева, о которых  недвусмыс-
ленно сказано в романе: То были "некие Гелерты, побывавшие уже в десятке
разных штатов и, судя по всему, поспешно покидавшие каждый, когда  выяс-
нялось, в каких мошенничествах они  были  замешаны;  некие  Коннингтоны,
неплохо нажившиеся в Бюро вольных людей одного отдаленного штата за счет
невежественных черных, чьи интересы они, судя по всему, должны были  за-
щищать; Дилсы, продававшие сапоги  на  картонной  подошве  правительству
конфедератов и вынужденные потом провести последний год войны в  Европе;
Караханы, заложившие основу своего состояния в игорном  доме,  а  теперь
рассчитывавшие на более крупный куш, затеяв на бумаге строительство  не-
существующей железной дороги на деньги штата..." и т.д. Нравы,  вводимые
ими, быстро сказались на образе жизни страны.
   Отсюда пришло то удручающее сочетание дикости  и  цивилизации,  минуя
культуру (то есть представление о смысле), которое всегда так останавли-
вало друзей Америки и стало чувствоваться теперь через соприкосновение с
нею в прессе, психологии, быту - везде. Здесь родилось  то  удивительное
состояние, когда могучая страна, полная инициативы, богатств и техничес-
кого совершенства, оказалась столь бедной по части обыкновенных  понятий
- к чему все это существует и куда движется.
   Смысл жизни? Вам ответят: любой смысл для жизни, причем для моей жиз-
ни, а если не подходит, к черту его. А чтобы не разодралось в клочья об-
щество, установить правила, как на охоте, да и в любой мафии они сущест-
вуют; впрочем, тоже не абсолютные, их можно и переходить - но только  уж
если переломают кости и выбросят, не обижайся: знал, на что шел.  Попро-
буйте возразить этой логике; интересно, сразу ли найдетесь?
   Потом ведь это и свобода. Мало ли какие у меня  могут  быть  желания:
хотите подавлять их, насиловать - увольте. Скажите такому, что эта  сво-
бода помещает вас в рабство, - тому,  кто  умеет  раздробленные  желания
быстро удовлетворять, потакать им, разжигать их,  по  своему  усмотрению
управлять ими; что это-худшее из рабств, потому что исключает самую воз-
можность слышать смысл и делает вас абсолютной пешкой в руках  потакате-
ля; скажите - не услышит.
   В самом деле, здесь ведь был проведен этот опыт -  жить  без  власти,
без правительства - мечта! В Америке была провозглашена эта доктрина,  и
обобщил ее американский гуманист Генри Торо, сказав, что  лучшее  прави-
тельство то, которое менее всего правит. Чего  бы,  кажется,  лучше.  Но
свято место пусто не бывает, и на место человека явилось  правительство,
никакому лицу действительно не принадлежавшее и никакому принципу (нако-
нец!) не подчинявшееся, зато и прибравшее своих  подданных  как  никогда
раньше: деньги...
   Короче, Маргарет Митчелл имела достаточно оснований протестовать про-
тив отождествления Америки с янки и повернуть свой роман  к  изображению
того, о чем сказал, вглядываясь в Новый Свет, неведомый ей Пушкин:  "Все
благородное, бескорыстное, все возвышающее душу человеческую - подавлен-
ное неумолимым эгоизмом и страстию к довольству (comfort)".
   Другое дело, что задача, которую писательница  себе  поставила,  была
необычайно трудна. Решая ее одиноко, нелегко было избежать  ошибок,  из-
вестных в истории. Америка - это не янки, хорошо, но кто же тогда? Уж не
те ли, кого Север беспощадно разорил? Потерянный, невозвращенный  уклад,
очистившийся  в  памяти  и  готовый  сойти  за  реальность...  Искушение
сильное, и ушла ли от него писательница вполне, сказать трудно. Так,  по
крайней мере в первом впечатлении можно было понять заглавие  ее  книги,
взятое из стихотворения Горация в популярном у  американцев  переложении
Эрнста Доусона: "Я забыл многое, Цинара; унесенный ветром,  затерялся  в
толпе аромат этих роз...", и название поместья - Тара  (древняя  столица
ирландских королей), также широко известное по балладе  английского  ро-
мантика Томаса Мура:
   Молчит просторный тронный зал,
   И двор порос травой:
   В чертогах Тары отзвучал
   Дух музыки живой.
   Так спит гордыня прежних дней.
   Умчалась слава прочь, -
   И арфы звук, что всех нежней,
   Не оглашает ночь.
   (Перевод А. Голембы.)
   Правда, вглядевшись, можно было понять, что писательница  не  слишком
жалует обитателей этих романтических времен. В ее романе они  обрисованы
такими, какими они, вероятно, и были: запоздалые дворяне, которые в дру-
гих странах стали отмирать,  давая  дисциплинированных  выходцев-ученых,
писателей, или вырождаться в рантье, а здесь, с щедрой землей и  рабами,
сложились в барскую вольницу; темпераментная дичь, независимая и  безна-
казанная. Лучшие из них, как отмечено в романе, сознавали это сами: "Наш
образ жизни так же устарел, как феодальная система средних  веков".  Ци-
ничный Ретт высказался еще жестче: "Это порода чисто орнаментальная".