Строчка из баллады Мура "Так спит гордыня прежних дней" тоже  звучала
недаром. "Дети гордости" - так назвал историк Роберт Мэнсон Майерс  свой
трехтомник, вышедший в 1972 году, где он собрал  переписку  одной  южной
семьи за четырнадцать лет (с 1854 по 1868 г.), то есть до,  во  время  и
после Гражданской войны. Если наши издательства заинтересуются когда-ни-
будь документальным вариантом описываемых событий, лучшей книги не  най-
ти. История преподобного Ч. - К. Джонса, его жены, детей, тетки, сестер,
племянниц и т.д., чуть не полностью совпавшая с романом Митчелл  (вплоть
до ребенка, рождающегося в заброшенном доме), открыла поразительную кар-
тину упорства, способного принимать мир только с высоты, пусть и вообра-
жаемой. Слова из "Автобиографии" основателя нации Бенджамина  Франклина:
"... из наших природных страстей труднее всего, может быть, совладать  с
гордостью" - подходили к ним как нельзя более.
   Сложнее, что сама писательница оказалась  несвободной  от  этих  нас-
ледственных пристрастий. Так, в ее книге, несомненно, дает о себе  знать
патерналистский подход к неграм - дружелюбно-покровительственное отноше-
ние, готовность оценить и понять их сколько угодно, но - "на своем  мес-
те". Читатель без труда уловит его в том, как она противопоставляет  ис-
торию своего дядюшки Питера известному дяде Тому Г. Бичер-Стоу, как  ри-
сует кормилицу Мамушку, Большого Сэма и др. Эти ноты у  Митчелл  сквозят
даже намеренно вызывающе, когда, например,  она  начинает  рассказывать,
как "в области, давно знаменитой своими добрыми отношениями между рабами
и рабовладельцами, начала расти ненависть и подозрительность" (не  желая
замечать, что если подобные отношения где-то и существовали, то это зна-
чило лишь, что одобряемые ею невольники были не просто по положению, а и
по чувствам рабы; не желая знать ничего о том действительном сопротивле-
нии, которое с самого начала все сильнее охватывало негритянское населе-
ние и принимало самые разные формы, от пассивного притворства до побегов
и организованных восстаний, - как у Габриеля и Ната Тернера); или усмат-
ривает в нарождавшемся ку-клукс-клане защиту белых  женщин  от  насилий.
Подобные утверждения, разумеется,  никакого  сочувствия  и  прогрессивно
мыслящих американцев вызвать не могли; они противоречили основной тради-
ции американской литературы от Марка Твена до Фолкнера. Все  это  сильно
затруднило отношения Митчелл с демократической  Америкой,  которая  одна
могла поддержать ее сопротивление чистогану.
   Однако судить роман по этим всплескам сословного высокомерия было  бы
большим упрощением. Мы знаем и великие примеры, - как Толстой в  предис-
ловии к "Войне и миру" объявлял, что его не интересуют низшие  сословия,
а его Николай Ростов одним молодецким ударом усмирял мужицкий  бунт.  Но
именно эпическая правда этой книги подготовила его поворот к  "Воскресе-
нию", "Не могу молчать" и открытый переход на сторону народа.  Неизвест-
но, куда бы пошла дальше Митчелл, не  оборви  ее  жизнь  пьяный  таксист
(1949 г.). Но ясно, что крушение рабства вытекает из ее романа с очевид-
ностью необратимой. Что касается ее критики неожиданного расизма освобо-
дителей - холодного,  брезгливо-отчужденного  и  куда  более  последова-
тельного, чем прежняя дикость, то исторический опыт, к сожалению, ее оп-
равдают. Когда волна негритянского движения в  стране  заставила  заново
взглянуть на историю и реальное положение негритянского населения, выво-
ды специалистов ее полностью подтвердили: "Права негров были  немедленно
выброшены за борт, как только северные политические и экономические  ли-
деры решили, что для защиты своих интересов больше не нуждаются в их го-
лосах".
   Одно в книге Митчелл не требовало никаких подтверждений:  сама  Скар-
летт.
   Литература отличается от подделок, между прочим, и тем, что  читатель
чувствует себя в чужой душе, как в собственной.  В  век  разобщения  эта
черта незаменима. Со Скарлетт добавилось и то, что она попала в  положе-
ние, близкое в новой Америке многим. Человек без культуры, с  сильным  и
острым умом и бешеной жаждой жизни, на которого обрушились все проблемы,
- несоизмеримые с ним и, кажется, непосильные, - стал побеждать их,  ни-
чего о них заранее не зная; этот опыт, конечно, притягивал каждого, кому
он был по-своему знаком.
   Вопрос был все тот же: как пронести и развить внутренние  ценности  в
мире оголенно-практического интереса. "Ах, какою леди до кончиков ногтей
она станет, когда у нее опять появятся деньги!  Тогда  она  сможет  быть
доброй и мягкой, какой была Эллин, и будет печься о других  и  думать  о
соблюдении приличий... И она будет доброй ко всем несчастным, будет  но-
сить корзинки с едой беднякам, суп и желе-больным, и "прогуливать" обде-
ленных судьбой в своей красивой коляске". А пока... пока "она  не  может
вести себя как настоящая леди, не имея денег", и бросила все силы  своей
богатой натуры на их добывание.
   Так сплелся клубок противоречий, нерасторжимо связавший в ней чистоту
и перерождение, идеал и порок, где  главное  было  не  потерять  дороги,
как-то выбраться. Все соединило в себе и ее имя, удачно найденное в пос-
ледний момент, прямо в издательстве, в английском звучании которого есть
и алый цветок, наподобие нашего горицвета, и болезнь
(сохранившееся и в русском названии -  скарлатина),  и  "блудница  на
звере багряном"...