МАРГАРЕТ МИТЧЕЛЛ:  УНЕСЕННЫЕ ВЕТРОМ
   Риплей Александра: Скарлетт


   МАРГАРЕТ МИТЧЕЛЛ:
   УНЕСЕННЫЕ ВЕТРОМ

   Перевод с английского Т. Озерской
   Вступительная статья П. Палиевского
   Издательство "Правда", 1991 г.
   OCR Палек, 1998 г.


   МАРГАРЕТ МИТЧЕЛЛ И ЕЕ КНИГА

   Взгляните на карту Юга США. Штаты Алабама, Джорджия, Южная  Каролина.
Внизу - Флорида. "О Флорида!", то есть цветущая, утопающая в  цветах,  -
вскричал, по преданию, Колумб; слева - Новый Орлеан, куда,  если  верить
литературе, сослали Манон Леско; справа, на побережье Саванна, где  умер
пират Флинт - "умер в Саванне от рома" - и  кричал  "пиастры!  пиастры!"
его жуткий попугай. Вот отсюда и пришла Скарлетт  О'Хара,  героиня  этой
книги, покорительница Америки.
   В американской литературе XX века нет более живого характера. Пробле-
мы, неразрешенные комплексы, имена - это пожалуйста; но чтобы был  чело-
век, который перешагнул за обложку книги и пошел  по  стране,  заставляя
трепетать за свою судьбу, - второго такого не отыскать.  Тем  более  что
захватывает она неизвестно чем; буквально, по словам  английской  песни:
"если ирландские глаза улыбаются, о, они крадут ваше сердце".  Ретт,  ее
партнер, выражался, может быть, еще точнее:  "то  были  глаза  кошки  во
тьме" - перед прыжком, можно было бы  добавить,  который  она  совершала
всегда безошибочно.
   Книга, в которой она явилась, оказалась тоже непонятно чем притягива-
ющей читателя. То ли это история любви, которой нет  подобия-любовь-вой-
на, любовь-истребление, - где она растет сквозь цинизм, несмотря на выт-
равливание с обеих сторон; то ли дамский роман, поднявшийся до настоящей
литературы, потому что только дама, наверное, могла подсмотреть за своей
героиней, как та целует себя в зеркале, множество  других  более  тонких
внутренних подробностей: то ли это усадебный роман, как у нас  когда-то,
только усадьба эта трещит, горит и исчезает в  первой  половине  романа,
будто ее не было... По знакомым признакам не угадаешь.
   Да и сама писательница мало похожа на то, что мы  привыкли  видеть  в
Америке. Она, например, не признавала священное паблисити, то есть блеск
известности и сыплющиеся оттуда деньги.  Она  отказалась  снять  о  себе
фильм - фильм! - не соглашалась на интервью, на  рекламные  употребления
романа-мыло "Скарлетт" или мужской несессер "Ретт", особо  огорчив  одну
исполнительницу стриптиза, которая требовала назвать свой номер "Унесен-
ные ветром" (подразумевая, видимо, одежды); не позволила сделать из  ро-
мана мюзикл.
   Она вступила в непримиримые отношения с кланом, определявшим  литера-
турные ранги Америки. Никому не известная домашняя хозяйка написала кни-
гу, о которой спорили знатоки, возможно ли ее написать, и  сошлись,  что
невозможно. Комбинат из профессоров, издателей,  авторитетных  критиков,
давно предложивший литераторам иное: создавать имя, уступая  место  Друг
другу, но и гарантируя каждому положение в истерии литературы,  творимой
на глазах соединенным ударом массовых средств, - этот комбинат,  получив
вдруг в бестселлеры не очередного кандидата  в  историю,  а  литературу,
способную зажигать умы и жить в них независимо от мнений, ее не  принял.
Мнение его выразил критик-законодатель Де Вото: "Значительно число чита-
телей этой книги, но не она сама". Напрасно урезонивал своих коллег  по-
сетивший США Герберт Уэллс. "Боюсь, что эта книга  написана  лучше,  чем
иная уважаемая классика". - Голос большого писателя утонул в раздражении
профессионалов. Как водится, пошли слухи. Рассказывали, что она  списала
книгу с дневника своей бабушки, что она заплатила Синклеру Льюису, чтобы
тот написал роман...
   В самом составе литературы она поддержала то, что считалось примитив-
ным и будто бы преодоленным: чистоту образа, жизнь. Ее девический  днев-
ник, полный сомнений в призвании,  обнаруживает  удивительную  зрелость:
"Есть писатели и писатели. Истинным писателем рождаются, а не  делаются.
Писатели по рождению создают своими образами реальных живых людей, в  то
время как "сделанные" - предлагают набивные чучела, танцующие  на  вере-
вочках; вот почему я знаю,  что  я  "сделанный  писатель"...  Позднее  в
письме другу она высказалась так:  "...  если  история,  которую  хочешь
рассказать, и характеры не выдерживают простоты, что  называется,  голой
прозы, лучше их оставить. Видит бог, я не стилист и не могла бы им быть,
если бы и хотела".
   Но это было как раз то, в чем у интеллектуальных  кругов  искать  со-
чувствия было трудно. Молодая американская культура не выдерживала напо-
ра модных течений и наук; в литературе  начали  диктовать  свои  условия
экспериментаторы, авторитеты психоанализа сошли за великих мыслителей  и
т.д. Доказывать в этой среде, что простая история  сама  по  себе  имеет
смысл, и более глубокий, чем набор претенциозных  суждений,  было  почти
так же бесполезно, как когда-то объяснять на  островах,  что  стеклянные
бусы хуже жемчужин. Здесь требовались, по выражению Де Вото,  "философс-
кие обертоны". И через сорок лет на родине Митчелл, в  Джорджии,  критик
Флойд Уоткинс, зачисляя ее  в  "вульгарную  литературу",  осуждает  этот
"простой рассказ о событиях" без "философских  размышлений";  тот  факт,
что, как сказала Митчелл, "в моем романе всего четыре ругательства и од-
но грязное слово", кажется ему фарисейством и отсталостью; ему  не  нра-
вится ее популярность. "Великая литература может быть иногда популярной,
а популярная - великой. Но за немногими известными исключениями, такими,
как Библия, а не "Унесенные ветром", величие и популярность скорее  про-
тивостоят друг другу, чем находятся в союзе". Остается лишь поместить  в
исключения Сервантеса и Данте, Рабле, Толстого, Чехова, Диккенса,  Марка
Твена... кого еще? В исключения из американской литературы Маргарет Мит-
челл так или иначе попадала.