Утром мы тронулись, проснулись, позавтракали и тронулись на Баклу.
 
   Дорогу нам ненадолго преградило горное болотце,  из  которого  громко
квакали в Крыму лягушки. Здесь шла дорога на Баклу,  но  сползла,  куски
асфальта от нее торчали из горного болотца. Так что дороги в Крыму спол-
зают, лягушки квакают, болотца чавкают.
 
   Еще я услышал от Машки, что Крымские горы с  годами  медленно  меняют
очертанья, и, например, на Четырдаг, куда Грибоедов взбирался, не выпус-
кая хвоста своей кобылы - без труда вскарабкается троллейбус.
 
   На Баклу идти с горы на гору, с горы - по асфальтовой дороге с  белой
полоской, стараясь наступать на нее, размахивая руками, не задевая  друг
друга.
 
   Белые китайские тапочки на белой полоске смотрелись почище, чем соба-
чечка-Фома, фыркающая из горного болотца или троллейбус, без  труда  ка-
рабкающийся на Четырдак.
 
   В гору тапочки несли меня так быстро, что я сбегал обратно к заплета-
ющейся Машке, чтобы не присаживаться в ожидании на корточки, и  протяги-
вал ей размахивающуюся руку, от которой она каждый раз застывала  в  му-
жественном отказе.
 
   Белая рубашка на Машке строго контрастировала с черной  футболкой  на
мне, пока дорогу нам не преградил бывший карьер, спускавшийся в машкином
детстве вниз красивой террасой, а сейчас засыпанный землей,  на  которой
росла трава и валялись камни.
 
   Мы с Машкой глубоко вздохнули, оглянулись, нет ли поблизости пламени,
ближе чем на солнце, и с любопытством прошли мимо нескольких горных  по-
моек, лишь отделявших нас от Баклы.
 
   На Бакле паслись крымские коровы, татарский пастух пас стадо на крас-
ном "Москвиче" с транзистором, помахивая выдвинутой  антенной  наподобие
кнута. Мы быстро оглядели коров нет ли быков и вошли в пещеры.
 
   Только мы пришли на Баклу и зашли в  пещеры,  как  послышались  дети.
Противные детские голоса посыпались на нас и  дурацкие  детские  головки
замелькали вокруг. Косички завизжали, какой-то  мальчик  крикнул  "змей!
змей!" и он носился, размахивая змеем в руках, по Бакле. Так пастушеская
идиллия с транзистором была перечеркнута змеем.
 
   Дети раздражали, пока мы не притерпелись к их крикам. Косички  больше
не визжали, мальчик со змеем убегался, теперь эти дети  ели  бутерброды,
кидаясь камнями. Пригнувшись, Машка нарезала оставшуюся колбаску, остав-
ляя мне между глотками портвейна.
 
   После портвейна хотелось поматериться при детях,  но  больше  чем  на
несколько "блин" нам не хватило духу. Мы вздохнули, что дети  больше  не
раздражали нас, и тронулись прочь с Баклы.
 
   Следующим утром мы поехали на троллейбусе в Ялту. В Симферополе Машка
проголодалась. Пока я стоял за билетами, Машка ела жареные пирожки с мо-
роженым.
 
   Спускаясь к морю по майской Ялте, мы откровенно разглядывали  загоре-
лых юношей и девушек, поднимавшихся парами от моря к троллейбусной оста-
новке, шурша миртовыми листьями, устилавшими им дорогу. Одна девушка, не
самая загорелая, сделала отхаркивающее движение и сплюнула  на  миртовые
листья.
 
   Троллейбусы обгоняли нас в обе стороны.
 
   На море мы нашли кафе с кофе и пирожками с картошкой, маленькие  сто-
лики устилали белые скатерти, мы сделали еще несколько глотков,  начатых
еще вчера на Бакле, неторопливо пили кофе, ели пирожки и доедали послед-
ние колбасные кружочки. Когда кончились кружочки с глотками и белая ска-
терть покрылась черно-кофейными и жирными пятнами от пирожков, мы вытер-
ли пальцы общим носовым платком и сидели, глядя на море сквозь  прогули-
вающуюся толпу.
 
   "Бо, смотри, как девка одета", - говорила мне Машка,  и  я  спрашивал
"где", смотрел на девку  и  кивал.  Машкины  "девки"  не  сплевывали  на
листья, наверное, это было неудобно в нарядной толпе, и когда от нее за-
пестрило в глазах, мы спустились к самому  морю  улечься  на  деревянные
топчаны и смотреть на детей, говоривших друг другу глупости,  кидавшихся
песком и купавшихся в холодном майском море, с каждым  купанием  подпол-
завшим все ближе к нам.
 
   Отлежавшись на топчанах, мы пошли.
 
                          Папы 
 
   Своего родного папу я никогда не видел. Когда я родился, он нас  бро-
сил.
 
   Однажды мы с мамой гуляли по парку, и к нам подошел незнакомый мужчи-
на в тренировочном костюме.
 
   - Девушка, извините, можно с вами познакомиться, - спросил он у мамы.

   - Нет, - ответила мама, и мы пошли дальше.
 
   Когда тренировочный мужчина скрылся из виду, я спросил у мамы:
 
   - Почему?
 
   Мама мне объяснила, но я так ничего и не понял.
 
   Иногда к нам приходил Валентин. Я его любил: у него были усы, пиджак,
черные ботинки. Валентин курил, от него приятно пахло. Он был  здоровый,
сильный и нередко улыбался. Однажды он приехал к нам на дачу, и если  бы
он остался до утра, можно было бы пойти на рыбалку. Я  бы  хотел  такого
папу и спросил об этом у мамы, но оказалось, что у Валентина есть жена и
даже дети. Жены и детей Валентина я никогда не видел, а Валентина  видел
последний раз, когда он приезжал к нам на дачу.
 
   Еще у мамы был друг, которого звали Жора. Он жил не  в  Ленинграде  и
иногда приезжал к нам. Жора был морж. Однажды  он  приехал  на  праздник
моржей и взял нас. Стояла зима. Во льду Невы был  бассейн,  по  которому
плавали моржи. Они соревновались на время. Бассейн был очень  далеко  от
нас, и я все время спрашивал у мамы, где Жора, а мама показывала мне, но
я ничего не видел. Праздник продолжался  долго,  поэтому  все  замерзли,
кроме моржей, и я. Когда он кончился, Жора подошел к нам, уже одетый. Он
улыбался, мы пошли. У меня замерзли ноги, но я не говорил. Мне  нравился
Жора, но оказалось, что он живет не в Ленинграде, и  поэтому  не  сможет
быть моим папой.