Олег Павлов.
   Школьники

---------------------------------------------------------------
     © Copyright Олег Павлов, 1998
     Олег Павлов: полное собрание ссылок Ў http://students.washington.edu/krylovd/OPtitle.html
---------------------------------------------------------------

 повесть


        1
     Меня  ввели в класс во время урока; мама, я чувствовал,  еще  несколько
минут стояла за дверью. У доски замер  прилизанный мальчик с мелком в  руке.
Все  дети  обернулись на  меня.  Учительница  сказала,  чтобы я назвался. На
последней  парте, у которой мы стояли, кривлялся, строил мне рожи  какой--то
живчик, а после взял да выпалил на весь класс, ничего не боясь: "Очкарик!"
     Дети  засмеялись.  Учительница  Роза  Федоровна  --  некрасивая  то  ли
девушка, то ли  женщина  -- огрела  его  указкой по  спине, так  что озорной
мальчик смолк и съежился. А после нервно потащила  меня за первую попавшуюся
парту. Весь урок наказанный упрямый мальчишка не давал мне покоя, обзывая то
"очкариком", то "жирдяем",  и такое было  со мной тоже в первый раз: ни свою
толстоту,  ни  то,  что  ношу очки, до этого  дня еще не ощущал как  что--то
обидное,  уродливое.  Прозвенел  звонок.  На перемене, в  зале,  запруженном
детьми,  мы  сцепились,  душили и  валяли друг  друга по  полу, пока нас  не
растащили  взрослые.  Потом  еще  кто--то  меня  обозвал: за  мной бегали да
кричали уже трое или четверо, а тот живчик был у них заводилой. Я не понимал
больше  половины слов, что они  выкрикивали, словечек  матерных, но отчаянно
бросался в стайку мальчиков, отчего им делалось еще веселей. Они разбегались
быстро, рассыпались,  как  бусины.  А  я  тяжко  топал, увальнем пытался  их
догнать, а не  догоняя -- чуть не ревел.  Бывало, после,  что меня обступали
кругом и я  терялся, не зная, на кого броситься, крутился волчком,  спасаясь
от пинков да тычков.
     Это произошло само  по себе, помимо  воли:  что ни  день, только  слыша
какую--то  насмешку,  я  бросался  драться,  чувствуя  такое  бешенство,  от
которого кружило голову. И помню только эти драки, драчки,  которым  не было
конца и где битыми оказывались все.
     В то время учились писать буквы, и вся нервная дрожь моя  того  времени
вселилась в эти буквицы. Писать  я учился неряшливо,  криво, так  что трудно
было  разобрать самому,  зато понравилось считать да читать  --  возбуждение
нервное от драчек  и  всех  сильных  перемен, что произошли в жизни, ощутимо
легкими делало мысли, будто освобождало саму  способность мыслить, как  если
бы не цифры складывал в уме, а соображал, куда да  как ударить. Очки в школу
с  собой не  брал. А через  месяц я сдружился  с  тем  мальчиком,  с которым
ожесточенно  дрался. Это  произошло,  наверное,  потому,  что  нелюбовь  уже
успевала сделать таких, как мы, друг другу отчего--то необходимыми.
     Мальчика звали  Костей. Фамилия  у  него  была смешная  для  детей, как
обзывание, Кривоносов. Когда мы подружились, я перестал дразнить его, что  у
него  кривой нос, хоть нос -- вздернутый, сплющенный,  как  утиный клюв,-- и
вправду смешил  сам  по  себе. Но  мальчик относился  к своему носу всерьез,
заставляя и всех в классе уважать его необычную  форму. Мы с Костей  дрались
за  свое нечаянное уродство  уже с  чужими ребятами, из  чужих нам  классов.
После уроков  шагали или к нему, или ко мне домой. Так открылось, что  и  он
жил только с мамой.  Наши  мамы работали, не  бывали  днями дома, но Костина
всегда оставляла  сыну записочку  -- на каждый  день,  с памяткой  того, что
должен сделать по дому. Сам я работы по дому отродясь не ведал, а  если мама
просила  сходить купить даже  хлеб,  то снизойти до ее  просьбы  мог, только
позарившись на сдачу. Но с Костей ходил и  в магазин  и убирался в квартире,
пока стало нам это неинтересно, как надоевшая игра.
     У него  дома  мне нравилось больше,  там  было  много необычных  вещей,
таких, как пианино или проигрыватель с пластинками. Также  у него была  своя
комната, своя кровать в уголке, покрытая ковром. А над кроватью -- протянуть
руку  --  полки с  разноцветными  книгами,  с  фотографиями  разных людей да
сувенирчиками. Книги, книги,  книги -- до самого потолка. Меня влекло бывать
в   чужих  домах,   ходить   по   гостям  --  влекло   в   чужие,  неведомые
мирки--квартирки.  Нравилось есть чужую еду.  Играть в чужие игрушки.  Вести
беседы с чужими родителями, когда они о  чем--то  спрашивали приходившего  в
гости к их сыновьям мальчика. Для  себя я решил, что Костя богаче, и льнул к
его, как чудилось, богатству. Мы честно съедали его вкусный, богатый обед на
двоих  и начинали  беситься,  стуча  кулаками  по  клавишам  пианино.  Косте
отчего--то  не было жалко  вещей в своем доме, казалось, он  не имел к  ним,
будто б к чужим, жалости. И однажды он сообщил тайну:  его настоящая, родная
мама давным--давно умерла.
     Но я не смог осознать, что было его мучением,  а Костику было неведомо,
что  мучило меня,-- что  у него в  холодильнике, у его мамы,  всегда  стояло
преспокойно  сразу несколько  бутылок вина. Это вино и мы попивали воровато,
воображая себя  взрослыми.  Мы замеряли, сколько было  вина в бутылке,  и он
капал  из нее  в  две  рюмочки,  трепетно  сверяясь  с  отмеченной на глазок
ватерлинией. И все же  пропажу  вина  со  временем возможно было и заметить,
если сама хозяйка  не вспоминала  о нем с недельку. На  этот случай я внушил
Косте,  что  надо отвечать  маме,  зная уже  откуда--то, что  жидкость имеет
свойство испаряться. Боясь  опьянеть,  мы заливали эти капли  водой, так что
пили почти воду.  После шатались и задирали друг  друга,  переворачивая весь
дом кверху дном, будто взаправдашние пьяные. Он игрался, а я играл, наверно,
отца, которого помнил болезненно только пьяным, но когда  выпивал свою рюмку
у  Кости и мечтательно чувствовал  себя пьяным, то гордился собой, что похож
на отца.